Следующие девять лет в жизни маленького Галь-Рикки не ознаменовались какими-либо драматическими событиями. Тихий деревенский быт не нарушали никакие потрясения внешнего мира, даже новости сюда доходили зачастую со значительной, иногда до недели или двух, задержкой. Поселение Лемминк было немаленьким, как-никак свыше полусотни дворов, но располагалось несколько в стороне от главных торговых путей. На десятки миль вокруг, если не считать Лемминк и еще пару деревень, расположенных на пути к Канедиру, большому лесному озеру, человеческие поселения отсутствовали. По причине удаленности в деревню Галь-Рикки заглядывало не так уж много путешественников. В основном сюда забирались партии лесорубов, отправленные на заготовки граунбергским магистратом, да и те предпочитали не трепать языками с местными (а о чём с ними-то болтать – темные люди, обитают в глуши, обрабатывают узкое поле на краю угрюмой чащи, живут во многом охотой и сбором лесных даров, как их предки в седой древности), а потягивать брагу в «Сосновой лапе», трактире, стоявшем в трех милях от поселения, на пересечении дороги, ведущей от деревни, с главным трактом, когда-то специально построенном для лесорубов и заготовщиков пушнины.
Если летом вести из большого мира достигали ушей жителей Лемминка относительно быстро, то во время зимних бурь деревня неделями оказывалась отрезанной от цивилизации, словно ничтожный островок посреди бескрайнего снежного океана. Никому не было дела до Лемминка и его двухсот семнадцати жителей, а тем не было дела до всей остальной части вселенной. Для местных существовали только Лемминк, да лесные дебри вокруг него. Даже трактир «Сосновая лапа» и две ближайшие деревни, такие же затерянные в лесах людские островки – Карнейн и Идлейда, казались далёкими, почти так же, как звёзды в ночном небе. Был еще Граунберг, главный город провинции, лежавший в нескольких часах пути верхом, но примерно половина жителей Леммника его никогда в жизни не посещали и город (надо сказать, не особо густонаселённый) казался им чем-то почти фантастическим, как Эдреаллахорт, небесная обитель ангелов.
Тихая и спокойная жизнь зажиточного крестьянского семейства шла своим чередом. Река времени текла вперед, сменяли друг друга времена года, мальчик быстро рос, пока не превратился в худощавого жилистого подростка, молчаливого, но с доброй улыбкой, которая уже сейчас начинала нравиться девчонкам-ровесницам.
Ни внешне, ни своим поведением Галь-Рикки ничем не выделялся среди своих сверстников, разве что его отличали трудолюбие и спокойный, незлобивый нрав. Он давно и прочно успел забыть разноглазого мрачного волшебника, который когда-то целую ночь боролся за его жизнь со всеми силами мрака и холода, пока наконец не превозмог их.
За эти годы у мальчика успели появиться две младшие сестрички и братик – крикливый розовый комочек, к которому последнему перешла по наследству люлька старшего брата.
Тихая и размеренная жизнь, не отмеченная никакими особенными событиями, продолжалась до той весны, когда Галь-Рикки должно было исполниться двенадцать лет. Его мать опять ходила на сносях, готовясь произвести на свет еще одно дитя. Знахарка из соседней Идлейды (старая и неопрятная, любившая часто прикладываться к бутыли с крепчайшей наливкой собственного приготовления) твердила, что обязательно родится мальчик. Поскольку за год до этого у матери случился выкидыш, они вдвоем с отцом старались её беречь. Большая часть работы по дому теперь легла на Галь-Рикки, как на самого старшего из сыновей. Он помогал отцу колоть дрова и чинить крышу, поврежденную лютыми февральскими ветрами, таскал воду из колодца (зимой для этого требовалось пробивать нарастающую за ночь ледяную корку), насыпал корм домашнему скоту и курам, чистил коровник, и следил, чтобы его младшие сестры-погодки, заигравшись, не убежали далеко от дома (к окраине деревни временами выходили из леса голодные волки, а иногда к пологу леса неслышно подкрадывалось из глубоких чащоб кое-что похуже волков, то, что с наступлением ночи стараются не называть по имени). Работа в его руках спорилась быстро и легко, у Галь-Рикки получалось любое дело, за которое он брался.
- Смотрите, каким молодцом парень у Гальнеккенов растет! – Одобрительно говорили старики, наблюдая как мальчик ловко поправляет навес над свиной кормушкой, рухнувший под тяжестью выпавшего снега.
Единственное, чему Галь-Рикки никак не мог научиться, так это петь. Когда вечерами, после того, как вся работа была сделана и наступали короткие часы отдыха, деревенская ребятня собиралась в старом сарае мельника Кеймелла, при свете свечи они садились в кружок, слушая завывание зимней бури за стенами, играли в игры, самой любимой из которых была «угадай зверя», когда кто-то изображал любое лесное животное, а все остальные, покатываясь со смеху, отгадывали, кого же их товарищ пытался им показать. Очень часто «отгадчики» ошибались - ежа принимали за филина, а росомаху за горлицу. И конечно же - они пели песни. Самые разные, но, чаще всего баллады о могучих думвальдских богатырях, которые сражались со всяческими драконами и гидрами, спасая из их перепончатых и чешуйчатых лап синеоких (обязательно синеоких!) красавиц, любящих при каждом удобном случае падать в обморок. Но, когда все пели, Галь-Рикки скромно отмалчивался – его собственные попытки что-нибудь пропеть напоминали карканье потревоженной в гнезде вороны, и вызывали хихиканье у его сестренок. Не дано, так не дано - мальчик из-за этого особенно не расстраивался. Зато – никто лучше него не умел рассказывать сказки и истории, а он их знал много, так как любил слушать о чем говорили старшие. Когда Галь-Рикки начинал рассказывать, замолкал смех, прекращались возня и толкотня, смолкали самые неугомонные, все садились рядом и молча слушали. Легенду о городе Ла-Хаийр, возведенном на луче лунного света, страшную сказку о морском исполине Каркаране, целиком заглатывающем корабли, историю о рыцаре Дельторе, севшем играть в шахматы с самой смертью и сыгравшем вничью, длинное сказание о варваре Крооре, своей секирой прорубившем себе путь к трону мифического царства Арнуганда…
***
В один из морозных и ясных мартовских дней отец Галь-Рикки и еще с десяток местных мужчин собрали обоз и отправились в столицу провинции Граунберг, повезли на продажу и обмен изготовленную из дерева кухонную утварь и поделки (не смотря на изолированное положение, резчики Лемминка еще несколько поколений назад заработали в граунбергской провинции определенную репутацию), а также выделанные шкуры добытых зимней охотой лис и соболей. Дорога обещала быть легкой – с неба ярко светило солнце, снег под ним искрился точно распахнутый ларец с драгоценностями.
Санный путь в Граунберг не занимал много времени (проехать каких-то семьдесят миль) – выехав утром, обоз должен был достигнуть городских ворот задолго до наступления темноты. Осторожно обняв беременную жену, похлопав по плечу старшего сына и поочередно поцеловав дочек, Тиль Гальнеккен, ловко заскочил на груженную повозку во главе маленького обоза и тряхнул вожжами. Лошадь по кличке Звездочка тронулась вперед, таща за собой сани а следом двинулись и остальные. Галь-Рикки всегда восхищался своим отцом – невысокий, но крепкий и широкоплечий, он обладал несгибаемой волей, при этом Тиль ничего не делал сгоряча, а обдумывал свои слова и поступки (за это, когда Гальнеккен-старший был немного моложе, его принимали за упрямого тугодума, пока не разобрались, что этот крепыш почему-то всегда оказывается прав и принимает верные решения). Если бы не его несерьезный, с точки зрения пожилых селян, возраст, а Тилю Гальнеккену еще не исполнилось тридцати, то его бы давно избрали старостой села.
Подождав, пока последние сани не скроются за поворотом дороги, Ханна - мать Галь-Рикки, тяжело ступая пошла обратно в дом – сегодня ей опять нездоровилось. У самого Галь-Рикки на этот день значилось много дел. Прежде всего надо было выполнить указание отца, и заделать дыру в курятнике – ночью туда пробрался хорек, но к счастью не успел напакостить, так как его видимо спугнул Леший, их домашний кот – полудикий кошмар для всех местных грызунов, которого опасались задевать даже собаки. Взяв деревянный молоток, мальчик пошел в сторону курятника.
…К обеду погода неожиданно испортилась. Сначала все небо затянули низко висящие серые тучи, затем поднялся пронизывающий ветер, несущий мелкое снежное крошево. Началась метель. Такие перемены погоды для марта в этих краях не считались редкостью, поэтому все к ним давно привыкли. Обычно такие внезапные бураны скоро утихали, и вновь выглядывало солнышко. Только на этот раз все оказалось по-другому. Ветер никак не желал ослабевать, а только усиливался. Когда Галь-Рикки выглянул из амбара, где закончил перебрасывать вилами заготовленное на корм скоту сено, то особо яростный порыв чуть не вырвал у него из рук дверь. Пригибаясь, он побежал к дому. Вокруг ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки – настолько плотной стеной валил снег.
Мать выглядела встревоженной. Не смотря на недомогание, она подошла к окну и смотрела на неистовство бури. Увидев, что вошел Галь-Рикки с белыми от налипшего снега волосами, она сказала:
- Сердце у меня не на месте - как там твой отец… Они ведь только половину дороги должны были проехать…
Младшая из сестер, шестилетняя Эльза, чувствуя тревогу старших, начала хныкать, но Галь-Рикки нахмурился, незаметно кивнув головой на мать, и понятливая девочка сразу замолчала, прижав к себе тряпичную куклу с глазами-пуговицами.
Недоброе предчувствие росло в душе Галь-Рикки всю следующую половину дня. Из-за непогоды мальчик вынужденно сидел дома. Накормив мать и младших сестёр, он попытался себя чем-нибудь занять – сел на табурет и стал вырезать из чурбачка свистульку для маленького Тамми, мирно сопевшего в подвешенной к потолку люльке. Как и многие в Лемминке он прекрасно умел обращаться с деревом. Однако сегодня свистулька почему-то не ладилась, и он отложил заготовку и нож в сторону.
Стемнело раньше обычного, поэтому он зажег сальную свечу. Мать попросила его принести холодного молока и Галь-Рикки спустился в погреб. Там было темно и прохладно. Находясь внизу, он всем телом ощущал, как прочный дом стонет и вздрагивает под ударами ненастья, и представлял каково приходится сейчас его отцу и его спутникам, находящимся в милях от родных стен.
Выполнив просьбу матери, он поставил табурет к окну и стал наблюдать как стремительно густеют наполненные снежным хаосом сумерки. Так он просидел наверное час, прежде чем мать не сказала:
- Уйди ты от окна, Галь, не томи мне душу!
Он послушно встал и пересел на скамью у стола, став пальцем рисовать невидимые узоры на столешнице. День, а следом за ним и вечер тянулись нескончаемо долго.
Когда все легли, Галь-Рикки еще долго не мог уснуть, прислушиваясь к гулу и реву непогоды и думал о том, как плохо тому человеку, у которого нет своего дома и родных.
***
За час до полуночи, когда буря понемногу стала утихать, всех разбудил оглушительный грохот в дверь. Стучали ногами, барабанили кулаками. Проснулся и заплакал маленький Тамми. Девочки – Лина и Эльза прижались к севшей на кровати матери. Галь-Рикки пошел к двери, так как он был сейчас единственный мужчина в доме, и не имел права трусить.
- Кто там, что вам нужно? – Громко спросил он хриплым от волнения волосом.
- Открывай, Галь-Рикки, скорее! – Он узнал голос Лекса Хейнера, их соседа. Утром он отправился в Граунберг вместе с его отцом.
Почувствовав, как внезапно стали ватными ноги, мальчик оттянул засов и открыл дверь. В короткие сени ворвался ледяной порыв ветра. Мать зажгла свечу и он увидел четверых мужчин, таких белых, что они походили на снеговиков, так сильно их засыпало. Галь-Рикки с трудом узнал лица Хейнера, Карла Тайка, Йозефа Данна и Стефана Химмеля. Мужчины держали на руках пятого. Взглянув на белое безжизненное лицо с закрытыми глазами, мальчик почувствовал, что пол уходит у него из-под ног, и оперся рукой на косяк, чтобы не упасть. Страшно закричала мать. Так в его осознанную жизнь в первый раз вошла серьезная беда.
Мужчины внесли Тиля Гальнеккена в комнату и положили на постель. Только тогда Галь-Рикки снова стал воспринимать происходящее – он понял, что его отец еще жив, но находится без сознания. Ханне стало дурно, и девочки заставили ее сесть, продолжал заходиться плачем Тамми, и его некому было сейчас утешить.
- Понимаете… - попытался объясниться Лекс Хейнер, - эта буря, она застала нас прямо в лесу… Мы думали, что это ненадолго будет, как всегда у нас весной случается… Ну, посовещались, и поехали дальше. Только буря и не думала стихать. Наоборот стало ещё хуже. А потом на дорогу стали рушиться деревья, и одно… оно упало прямо на телегу Тиля, прямо на него…
За целителем, жившим в Карнейне, поселке у лесного озера, посылать сейчас было бесполезно – все пути занесло снегом и самая сильная и выносливая лошадь донесет туда ездока не раньше чем к утру. Поэтому самый молодой из мужчин, Карл Тайк вызвался привезти из соседней Идлейды знахарку, ту самую старуху, любительницу крепкой настойки собственного изготовления.. Пока Тайк ездил за знахаркой, Галь-Рикки заставил себя действовать спокойно, представляя, как бы в подобной ситуации поступал бы его отец. Он распорядился разрезать и снять с Тиля одежду, и взрослые его беспрекословно послушались. Ханна увидела на теле мужа кровь, охнула и схватилась за свой огромный живот. Потом старшего Гальнеккена накрыли теплым одеялом и стали ждать возвращения Тайка.
Знахарка прибыла через два часа. При всем своем сварливом характере и дурных привычках, она не стала возмущаться, а сразу пошла к пострадавшему, по пути отдавая распоряжения:
- Нагрейте воду, вы что, без меня не могли сообразить? Потребуется промыть раны. Несите иглу, чистые нитки, полотенца и бинты. Накалите на огне острый нож, он может понадобиться. Принесите две… нет, четыре прямые дощечки, у него наверняка есть переломы.
Знахарка возилась с Тилем Гальнеккеном около получаса. Галь-Рикки не знал, что она делала, он не мог себя заставить смотреть в сторону отца, на глаза его наворачивались слезы.
Затем знахарка снова прикрыла его бесчувственного отца одеялом и с нарочитым кряхтеньем встала. Лицо старухи выглядело мрачным как снеговая туча. Она не стала никого щадить.
- Все бы было поправимо, и кости бы срослись, и царапины бы зажили, но голова у него пробита, а осколки кости прошли внутрь черепа. Не поднимется он. Не знаю, как жив-то до сих пор. К утру отмучается.
- Как же так? – Беспомощно пролепетала Ханна. – Что с нами теперь будет?
- Крепись, девочка, крепись. - Ответила знахарка. – Больше я ничего сделать не смогу. А ему… ему будет лучше, если он так и не очнется. При таких ранах выживают редко, а если кто и выживает, то до конца жизни блаженным остается. А тебе сейчас себя надо беречь.
Если бы случилось чудо, и неподалеку вновь оказался тот высокий колдун с разными глазами и серебряной рукой, Ханна опять попросила бы его о помощи, и он бы пришел, как пришел тогда, когда заболел маленький Галь-Рикки. Но, кто знает, куда сейчас завела волшебника его полная опасностей извилистая дорога, в каких далеких краях он сейчас продолжает свою нескончаемую битву со злом?
Продолжение следует...
Автор: В. Пылаев
Источник: https://litclubbs.ru/articles/61953-koldun-i-smert-glava-4-buran.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона