Я не собиралась ехать. Вернее — где-то давно, в тех местах внутри, где оседает усталость, я знала: дверь машины — спасительный люк.
Но побег приходит неожиданно: холодильник хрипит, всё тает, дом становится чуть прозрачнее.
Я собираю остатки — яйца, сыр на просвет, яблоки, рулон фольги.
Свёртываю в маленькие серебряные пакеты, будто заворачиваю не бутерброды, а осколки своей жизни, чтобы сохранить, запомнить вкус.
Кухня пустеет на глазах — обретает лёгкость, которой лишена была много месяцев.
Начало истории:
Дорога.
Простая, разбитая, чужая и родная одновременно. Машина стонет старыми шурупами, бросает меня в детство — где весна торчит из щелей, где каждая лужа — как начало новой главы.
Я останавливаюсь у неразличимого указателя. Буквы почти стёрлись, но внутри у меня — всё тот же маршрут: оставить за плечами дом, суету, ожидания других.
***
Пикник на капоте выглядит смешно. Фольга сверкает неловкой роскошью.
Я делаю чай, улавливаю первые нотки свободы: здесь у меня нет обязанностей — кроме самой себя и этого нежного хлеба с сыром.
Рядом — поле, по нему тянет запахом медленного лета.
Прошлое сползает с плеч.
Я вспоминаю, как в детстве мама заворачивала бутерброды в газету — на дачу, на автобус, на поездку к тёте Зине. Время текло тогда тоже медленно, но ярче. Картошка, росинки на пальцах, влажный хлеб.
***
Женщина выходит из побитой «Лады». Волосы уложены аккуратно, но в глазах — усталость, в руках — сумка с пластиковой лопаткой, рядом с ногами — дети, как чужие ноты в стройной мелодии будней.
— Не знаете, где тут озеро?
Я улыбаюсь, отмечая в себе вдруг неиспуг, а тихую открытость:
— За этим полем. Тропинка, потом кусты. Осторожнее, зальет ноги.
Она кивает на мой обед:
— Детство пахло вот так: алюминием и хлебом со сливочным сыром.
***
Каждая встреча — как тихий зов: раздели хлеб, раздели свой страх.
Мы садимся прямо на землю, делим яблоки, кусочки бутерброда.
— Я Валентина, — представляется. — Вожу детей к воде, своих и не очень своих. Чтобы выбирались, чтобы помнили.
Вид ее настоящей заботы — резкий контраст с моей слабостью.
Она ненадолго разрешает мне быть беспомощной:
— Хотите — останьтесь, просто посидим.
***
Дети кидаются друг в друга травой, собирают кузнечиков, как если бы ловили собственное счастье.
Я ловлю в себе зависть — они могут просто быть, их не держит память о тех, кому они “должны”.
Валентина пьёт чай:
— Муж говорит, никакой разницы: пакетик и костёр… А я помню вкус. Настоящий.
В этот миг — на секунду — мне кажется, я могу отпустить страх, почувствовать себя не пустым термосом, а человеком, с которого не капает ожидание.
***
Встретился велосипедист — лоб в труде, пустая фляга, совесть ребёнка.
— Есть глоток? —
Я улыбаюсь впервые за месяц не механически, а с надеждой.
Вкладываю ему хлеб, будто подаю себе маленький лучик назад, куда-то в прошлое.
***
Сумерки размывают границы. Поле звучит, как песня без куплета.
Они уходят — Валентина, дети, неизвестный велосипедист. А мне впервые не хочется назад сразу.
Я сжимаю остатки фольги, складываю её аккуратно — как память, как билет в другую версию себя.
***
Дом кажется уже менее тесным. Я приношу из машины запах простой еды и тихую веру в то, что могу быть не только функцией для других, но и самой собой.
Все смешалось — хлеб, фольга, чьи-то яблоки, чужие истории.
И лишь когда ложусь спать, понимаю: это был не пикник. Это был мой способ сказать себе — ты тоже имеешь право на хлеб, даже если никто не просил упаковывать его так заботливо.
***
Вкус простого бутерброда — возвращение к себе.
В следующий раз обязательно уеду снова. Или хотя бы оставлю себе бутерброд из фольги — здесь, в собственной кухне, где наконец позволила себе быть.
***