Сон на раскладушке —
это тревога, примятая к полу чужой кухни. И усталость, которую не успел стереть крошкой хлеба.
Я не планировала ночевать в машине, вернее — где-то за плащом обыденных задач я всегда надеялась, что однажды пустота дня уведёт меня за порог, оставит там, где никто не ждёт и не осуждает.
Сегодня это случилось так:
вечером, после длинной, как сырая ветка, недели, я сидела на кухне, слушала, как часы отбивают по судьбе, и вдруг осознала — невыносимо оставаться в своей постели.
Пакую привычную тревогу в старый рюкзак:
тёплые носки на случай ночных ветров, остатки ржаного хлеба, плед с выстиранным запахом ещё маминого детства.
Машина встречает меня молчанием.
Я завожу — всё идёт неуклюже, но послушно.
Дорога выплёскивает за город, вытряхивает из зеркал всё ненужное.
На обочине — остановка-заклинание: костёр, шуршание чужих палаток, кто-то машет рукой. Я пристаю к этому вневременному лагерю.
***
Вечер.
Я устраиваюсь на старой складной раскладушке между машинами.
Рядом молчат — женщина в свитере, такой же потерянный мальчишка лет двенадцати, старик с ухоженной бородой.
Они приехали сюда переждать — каждый свою бурю.
Греется чайник на газу, в воздухе густо стоит запах дыма и отступающего страха.
***
Монологи рождаются сами — как вспышки в ночи:
Старик рассказывает, что был кочегаром, умеет узнавать дождь по синеве в уголках неба.
— Вас что выгнало из дому?
— Сны, — говорю почти по-детски. — И то, что дома сейчас слишком ровно, слишком знакомо.
Мальчишка хрустит яблоком, перестаёт рисовать пальцем на запотевшем стекле.
— Бежать — это тоже работа, — старик кивает на мой плед. — Ты, главное, не забудь себя вернуть утром.
***
Разговоры стихли ближе к полуночи.
Тело укачивает машинный холод, внутренний голос плетёт сказку о неприкаянных.
Сквозь сон слышится: кто-то перекладывает палку в костре, кто-то кашляет — в темноте всё звучит ближе и правдивей.
Я прислушиваюсь к тишине так, как будто впервые решилась не бояться быть собой — слабой, забывчивой, странной.
Смешиваюсь с сумеречным шёпотом: хочется попросить прощения у девочки внутри себя, которая годами думала, что спать надо только в кровати, под редкими похвалами.
***
Утро приносит мокрый свет.
Костёр — уголь и ржавчина, чайник остывает.
Я завариваю последние листья липы, сжимаю кружку дрожащими руками.
Женщина уезжает — коротко машет рукой:
— До следующей тревоги.
Мальчишка уходит вслед за ней, но перед этим оставляет у порога найденный вчера желудь — молчаливый знак: "Я тоже не спал".
Старик утирает глаза, долго смотрит на чайник:
— Главное — не забыть, ради чего возвращаться. Не к людям, — к себе.
Я собираю свою кухоньку назад — плед, хлебные крошки, любимую кружку.
Всё, что оказалось моим, даже если чужое время прислонилось плечом.
***
День наступает медленно — ресницы в росе, мысли с запахом дыма.
Возвращаясь, я впервые позволяю себе не отвечать на чужие сообщения. Внутри — не победа, не облегчение, просто тихое разрешение:
в следующий раз тревога не будет моей хозяйкой,
а я — не буду больше проситься спать на чужих раскладушках, чтобы почувствовать собственное разрешение быть живой.
Кухонька на колёсах — всё ещё со мной.
Теперь это не бегство.
Это — возможность проснуться там, где наутро легко вспоминать своё имя.
***