Я не ждала этого утра. Вернее — где-то в самых усталых, нелепо стыдливых складах души я давно знала: когда-нибудь мне захочется сбежать — не навсегда, а хотя бы ненадолго, просто укрыться за чертой шумного асфальта.
Но отсекала эти мысли строго, как отрывают засохшие листья: «Нет, у меня ведь дела, кому я нужна, куда я, зачем?»
Моя сумка валялась под диваном, наполовину пустая, термос смотрел упрёком, хлеб крошился на тарелке, не спетый до конца. Этот дом пропитан моей усталостью, как зимний шарф старым мылом — запахами забот, паром промёрзшего выхода.
Я завела машину как чужую: старая, шершавая, в пыли весенних дорог — как возвращение к себе, в ту часть, где я ещё могу решиться — ехать, не зная куда.
Дорога уводила — шаг за шагом, метр за метром, как будто спрашивала: «Ещё чуть-чуть? А если дальше?»
Когда асфальт закончился, я не удивилась. Остановилась на обочине, будто встала перед невидимой границей, которую уже перешла внутри себя.
Вдоль поля, где вздыхал прошлогодний ветер, стояла бабушка с ведром. Рядом — рассадник забот, пластмассовое ведро, взгляд потерявшийся, но упрямый.
Я открыла окно, спросила:
— Присесть не хотите? Немного чаю?..
Она почти не услышала:
— Надо рассаду сбыть. Некому сейчас помогать. —
Я понимаю эту фразу до боли: некому помочь — некому остаться. Мы раскладываем импровизированную кухоньку прямо у обочины — салфетка, хлеб, кусочек сыра, термос.
Тепло садится медленно, как старое шило в ладони.
Слушаю её простые слова — каждый звук, будто повтор моих мыслей: чужая усталость похожа на мою до прозрачности.
***
Мимо — пара мальчишек. Велосипеды грязные, колени в пыли, в голосах золотая свобода.
— Есть попить? Есть поесть? —
Я делю последний лоскут сыра, наблюдая их — и вдруг ловлю себя на страшном: не помню, когда ели вот так, как на кухне у самого края земли, где никто никому не должен быть весёлым или правильным.
В моём термосе — остатки чая. В их руках — ботинки, которые ещё целый вечер не будут сухими. Машу рукой на прощанье.
Жду: вдруг кто-то ещё выйдет из этой дороги навстречу.
***
Под вечер дождь. Накрывает нас тихо, без суеты. Машина становится пристанищем, крохотной кухонькой, где все чужие становятся чуть ближе.
Тепло — в простых чашках, в коротких «держите, согрейтесь».
Дальнобойщик бросает фразу:
— Вы первый раз? —
Я не отвечаю сразу. Да и неважно: эта ночь совсем не похожа на остальные.
Мир смыкается вокруг стёкол, медленно, но всё же дружелюбно.
***
Утром все расходятся: бабушка забирает ведёрко, мальчишки крутят педали обратно в неизвестность, дальнобойщик машет из-за пыльного лобового.
Я остаюсь, будто выключили общий свет.
Дорога прямая и пустая — только мои следы возле машины, только остатки чая, только хлебные крошки на ладони.
Мне странно, что не хочется назад в город: кухня живёт теперь во мне, и, наверное, можно снова ждать утра у конца асфальта — где не спрашивают зачем, где можно поделиться последним ломтем, не боясь показаться слабой.
***