Глава 73
Ночь. То самое время, когда в состояние покоя погружается всё живое – и земля, и небо, и даже воздух, казалось бы, замирает в бесшумной тишине. Наступает миг, когда дыхание мира становится едва уловимым, а мысли людей, если они ещё не спят, начинают звучать громче, чем любые слова.
Я не сразу понимаю, что звонит телефон. Во-первых, невероятно устала за смену – сегодня было особенно много пациентов, одна операция сменяла другую, и к концу дня ноги уже не слушались, а в голове шарики стремительно закатывались за ролики, и мозгу срочно требовалась перезагрузка в виде сна. Во-вторых, телефон я, как обычно после такой напряжённой работы, положила куда-то и напрочь забыла это место, хотя обычно устраиваю его рядом с собой на тумбочке и ставлю на беззвучный режим. Ну, а если вдруг срочно понадоблюсь, со мной свяжутся по резервному номеру, известному только узкому кругу людей. Для этого есть отдельный аппарат, он в верхнем ящике, – простенький смартфон, но с хорошей, долго держащей заряд батареей. Только теперь он молчит.
Вчера я двигалась по дому, словно зомби, и теперь, чтобы найти основной телефон, шагаю наощупь, не включая свет, чтобы ненароком не проснуться окончательно раньше времени и не разбудить Олюшку, которая порой спит очень чутко и может проснуться даже от едва слышного щелчка настенного выключателя. Двигаюсь потихоньку в поисках источника звука – это очень тихий, но настойчивый вибрационный трепет по деревянной поверхности.
Смартфон обнаруживается на письменном столе в кабинете рядом со стопкой документов, задевая краем чашку с давно остывшим недопитым чаем. На экране вижу: «Неизвестный номер» . Для врача это обычное дело, но не теперь, когда жду новостей о судьбе несчастной Лизаветы. Сонная дрёма мгновенно слетает с меня, сброшенная мощным потоком адреналина. Беру смартфон и отвечаю, прекрасно зная, что он стоит на прослушивании – об этом вчера предупредил капитан Симонов.
– Алло… я вас слушаю.
В трубке какой-то странный шелест. Он еле слышный, почти призрачный. Я даже не сразу понимаю, что это голос, а потом голос, звучащий так, словно со мной кто-то пытается разговаривать со дна Финского залива. Это пропитанный страхом шёпот:
– Элли… Элии… Это я… Лиза. Элли… Это Лиза…
Остаточное сонное оцепенение мгновенно исчезает. Всё тело напрягается, как натянутая струна. Голос до боли знакомый, но такой странный – слабый, надломленный, полный страха и боли. Тут же отвечаю, тоже инстинктивно переходя на шёпот, чтобы мой голос не был услышан там, с другой стороны установленной линии связи:
– Лизавета… Ты где? Что с тобой? Скажи, ты знаешь адрес?
– Я не знаю… где я… здесь всё закрыто. Охранник спит… Это его телефон…
Мгновенно осознаю: Лизавета умудрилась каким-то непонятным образом стащить телефон своего надзирателя и позвонить мне. Удивительно, как она номер вообще запомнила! Я эти одиннадцать цифр обычно предпочитаю записывать в аккаунт, а дальше умная техника сама их использует, мне нужно только имя выбрать или фамилию. Давно в прошлом времена, когда в голове приходилось держать десятки телефонных номеров или записывать всё в блокноты.
«Ах, Лизавета! Умница ты моя!» – думаю, но не позволяю себе ни на секунду расслабиться: она по-прежнему в состоянии повышенной опасности. А ещё наверняка в замкнутом пространстве рядом с человеком, который хоть и уснул на посту, но способен причинить моей подруге, – я давно уже Лизавету воспринимаю так, хотя порой она мне кажется родной тётей, – огромный вред. От этих мыслей кровь стынет. Но давно и прочно живущий в моём сознании врач берёт верх. Вспоминаю недавний разговор с капитаном Симоновым:
– Доктор, ваш телефон на время операции будет находиться на постоянном контроле. Если вам кто-либо позвонит, чей голос вам покажется необычным, странным или каким-то образом связанным с похищением Лизаветы, – держите говорящего на линии как можно дольше. Мы сможем определить местоположение. Постарайтесь не паниковать. Просто держите связь. Это первое.
Теперь эта информация согрела мне застывшую от страха за Лизавету душу. Я знаю, что парни из ФСБ уже приняли сигнал и начали работу.
– Лизавета, – твёрдо, но мягко произношу в трюку, – тихо. Молчи. Просто молчи и держи телефон включённым. Ты меня поняла?
Пауза. Затем, как эхо в пустой комнате, раздалось:
– Да…
– Держи телефон и молчи, – повторяю, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. – Мы найдём тебя. Обещаю.
Я не знаю, услышала Лизавета моё обещание или нет, поскольку та ничего не ответила голосом. Мне показалось, что она поступила правильно: не стала держать чужой телефон у себя, аккуратно подошла к спящему охраннику, – поняла это по шуршанию, – и положила в карман, не отключая.
Всё. Теперь дело за капитаном Симоновым и его сотрудниками.
В кабинете повисла тяжёлая, почти плотная тишина. Настолько, что слышу, как в груди учащённо стучит сердце. В голову приходит важная мысль: отключить микрофон, чтобы в чужом динамике от меня не прозвучало ни единого звука. Затем спешу к прикроватной тумбочке, где в верхнем ящике лежит старенький телефон. Достаю его и сразу же набираю номер капитана Симонова, – в тот самый день, когда только узнала о похищении Лизаветы, машинально вбила туда нужные цифры.
Трубку берут практически сразу.
– Эллина Родионовна, – раздаётся бодрый, свежий голос Симонова, будто он не только не спал всю ночь, но и только что вышел из спортзала после зарядки. – Мы уже определили геолокацию. Группа быстрого реагирования будет на месте через несколько минут. Не беспокойтесь, всё пройдёт хорошо.
Тут же короткий щелчок, и разговор прерывается. Симонов решает, видимо, лишнего времени на общение со мной не тратить, и это выводит из себя. «Хорошо?! Какое, к чёрту, хорошо?!» – мысленно ругаюсь, сжав телефон в руке. Я стою посреди комнаты в пижаме, босая, с растрепанной головой, часто и нервно дыша. Что делать дальше? Просто стоять и ждать, когда капитан перезвонит и расскажет, как всё там было?!
Снова обращаю внимание на свой смартфон. Связь, установленная с Лизаветой, ещё не прекратилась. Прикладываю динамик к уху и вслушиваюсь. На той стороне слышно только похрапывание охранника, больше никаких звуков. Мне страшно хочется отправить сообщение, чтобы Лизавета держалась, не боялась ничего, но тут же понимаю: телефон уже в кармане надзирателя, она ни прочитать, ни ответить не сможет.
Медленно опускаюсь на край разобранной кровати. Но долго так сидеть не могу, лежать тем более, – вся на нервах. Понимаю вдруг, что нужно быть готовой к любому развитию ситуации, в том числе негативному. Лизавете может потребоваться срочная медицинская помощь, и хотя в Санкт-Петербурге тысячи врачей, но я уверена, что лишь сама с коллегами смогу спасти ей жизнь, если что-то нехорошее случится. И к этому нужно быть готовой!
– Надо одеться. Может, придётся ехать! – произношу вслух, будто для того, чтобы начать действовать, мне требовалось услышать их словно со стороны.
Я быстро собираю волосы в хвост, стягиваю резинкой на затылке, переодеваюсь в уличную одежду, и телефонный звонок застаёт в тот момент, когда застёгиваю ремень на джинсах. Вибрация кажется мне настолько внезапной и резкой, что вздрагиваю, замирая на мгновение. Затем хватаю кнопочный мобильник.
– Да?!
– Эллина Родионовна, это Симонов! – тот же бодрый, невозмутимый голос. Разум автоматически сообщает, что половина шестого утра, а капитан говорит так свежо, словно вовсе не ему приходится спасать человека из заложников. – Хорошие новости. Лизавета жива и здорова. Везут в вашу клинику. Внешних повреждений нет, но нужен медицинский осмотр, она сильно переволновалась.
Судорожно сглатываю ком в горле.
– А… эти? – спрашиваю про захватчиков.
– Часть группы взята на месте. Часть будет задержана в течение ближайшего времени. Рекомендую вам никуда не выходить, никого со стороны не впускать. Охрану я уже выслал. Думаю, к утру всё окончательно решится. Те, которых взяли, уже начали говорить.
Щелчок. Он снова вешает трубку. Стою одетая, с телефоном в руке, и не могу понять: мне радоваться или что делать вообще? Звоню в регистратуру своего отделения неотложной помощи, мне отвечает сонный голос администратора Достоевского. Говорю, что очень скоро к нам доставят Елизавету Борисовну Михайленко, домработницу Народной артистки СССР Копельсон-Дворжецкой. Прошу проследить, чтобы ей организовали тщательный медицинский осмотр, а потом положили в нашу единственную, – спасибо стараниям главврача Вежновца, – палату для VIP.
– Фёдор Иванович, не удивляйтесь, но Лизавета – очень важный свидетель, поэтому её, скорее всего, будет охранять ФСБ, – сообщаю администратору. – Всё вопросы потом.
– А вы, Эллина Родионовна, приедете?
– Да, обязательно, только не теперь. Утром… попозже. У меня тут возникли… некоторые обстоятельства, – желаю Достоевскому спокойной смены и отключаюсь.
Снова замираю. Ну, и что мне делать всё-таки? Спать я уже точно не могу, слишком нервная. Выпить успокоительное? Есть препарат, который на меня хорошо действует. Но имеется побочный эффект: отключусь так, что приду в себя не раньше чем к сегодняшнему уже обеду, а это недопустимо. Что ж, значит, придётся чем-то себя занять… мысли тут же перескакивают к Симонову.
Нет, вот же человек – каменная статуя! Ни единого вопроса, ни слова участия. Просто отчитался, как перед начальником. Как будто и не было этих дней, проведённых мной в жуткой тревоге, и не было женщины, которая чуть не погибла в темноте, звоня с чужого телефона. А если бы её надзиратель невовремя проснулся?! Ну, капитан! Мог бы хоть несколько слов участия высказать! «Бессердечный Железный дровосек!» – ругаю его.
Потом иду в гостиную, начинаю прохаживаться туда-сюда, чтобы успокоиться. «Интересно, пойманные действительно уже начали говорить? Конечно, конечно. Еще бы они попробовали помолчать…» Да, теперь не те времена, когда к задержанным применяли «особые методы дознания», и те рассказывали и подписывали даже то, к чему не имели ни малейшего отношения. Но мне кажется, что и эти бандиты молчать не станут.
Мне другое становится безумно интересным: у них наверняка есть главарь. Его захватили?! Тут же отвечаю сама себе: нет, иначе бы напротив моего дома не остановилась несколько минут назад неприметная машина, и не пришло бы от Симонова сообщение с её номером, чтобы я не волновалась на этот счёт, – внутри охрана.
Сон, если он вообще был, давно испарился. Теперь в голове одна за другой крутятся мысли, тянущиеся друг за другом, как цепочка, которую невозможно разорвать. Стали приходить воспоминания, начиная с момента ухода Изабеллы Арнольдовны. Та странная, непонятная женщина, представившаяся дальней родственницей, явившаяся с двумя детьми, которым, по её словам, ничего не нужно. «Какие дети в наше время и в Петербурге ни в чём не нуждаются? – рассуждаю мысленно. – Это абсурд».
Потом нападение в подъезде, когда кто-то неслышно подошёл ко мне сзади, оглушил сильным ударом по голове и скопировал персональные данные из имевшихся в сумочке документов. Кто они? Что им нужно? Почему Лизавета? Зачем её похищали? Поразительным кажется и другое: ни одна ценность из квартиры Копельсон-Дворжецкой не пропала. Да, преступники, вероятно, попросту не имели времени на то, чтобы добраться до сейфа, где лежат ювелирные украшения. Но ведь есть ещё картины! Или преступники настолько глупы, что даже не поняли, какие богатства их окружают? Скорее второе, но… Тут много непонятного.
Например: почему меня просто оглушили, а не убили, например?
– Думай, думай, доктор Печерская, – бормочу себе под нос, вглядываясь в оконный проём, где за стеклом начинает светлеть хмурое питерское небо. – Кто я для них? Ключ к имуществу Народной артистки СССР? Угроза? Или просто случайность?
Ещё кредит этот странный. Вот почему именно такая сумма, не больше или меньше? Я даже закусываю губу, пытаясь подстегнуть мозг, и маленькая боль тут же срабатывает: «Да потому, уважаемая Эллина Родионовна, что это как раз и есть стоимость той самой квартиры, которую мне оставила Изабелла Арнольдовна! – приходит ответ. – И эта женщина, представившаяся дальней родственницей с двумя детьми, разумеется, не родственница вовсе. Это была разведка. Дети – лишь прикрытие, чтобы снизить уровень подозрительности. Кто станет коситься на такую симпатичную мамочку с двумя ребятишками? Особенно если они милые, вежливые и ничего, по их словам, не просят?»
Да, они мошенники, и следователь Никанор Иванович Василевский это подтвердил. Осталось только с банком разобраться, а те умеют выстраивать линию обороны. Впрочем, в их хитрости есть изъян: такие крупные кредиты финансовые организации вне видеоконференции не одобряют. Хоть они и заявили, что у них там в этот день что-то не работало, – чушь собачья. Всё они прекрасно зафиксировали, осталось лишь понять, кто от моего имени всё подписывал.
Мысли носятся в голове, будто испуганный табун лошадей – хаотично, громко, с тревожным храпом. Возможно, Симонов заразил меня своей бодростью среди ночи. Или, может быть, всё дело в том, что я после сообщения об освобождении Лизаветы снова перестала бояться. Пока страх был – мысли стояли стеной. Как только его не стало, началось настоящее осмысление происходящего.
– Мне нужно кофе, – решают, потирая лицо ладонями.
Спускаюсь со второго этажа вниз, стараясь ступать медленно, бесшумно. Олюшка спит, а ведь ещё у нас по-прежнему тот малыш, Мишенька Мартынов, родной сын Никиты Гранина. За всеми этими делами с Лизаветой я совсем позабыла о дальнейшем решении его судьбы. Но не теперь, нет. Иду на кухню крадучись и ощущая себя какой-то шпионкой: тревожные ночные звонки, преследование, похищение и бандиты, группа захвата и, как вишенка на торте, – охрана возле дома. Подхожу к окну, приоткрываю штору и тут же убираю руку, позволяя ткани вернуться на место. «Могут и подстрелить, мало ли, – думаю и сразу себя успокаиваю. – Глупости, это никому не нужно. Пока я жива, у преступников остаётся шанс отнять у меня квартиры Изабеллы Арнольдовны. Уж не ради ли этого они захватывали Лизавету, просто не успели воспользоваться таким рычагом давления?»
Прерываюсь, лишь оказавшись на кухне, и говорю себе «спасибо» за индукционную плиту. Не газовая, не фыркающая, не щёлкающая и не светящаяся в темноте. Ставлю турку, насыпаю четыре чайные ложки молотого кофе – как всегда, ни больше, ни меньше. Без сливок, сегодня не до них. Открыть холодильник – значит вызвать свет, а свет – это риск, Олюшка может проснуться. Или Мишенька, или сразу оба ребёнка. Да, они на втором этаже в детской, но я слишком нервничаю из-за всего.
Пока кофе готовится, я беру из шкафа плед, усаживаюсь на стуле, накрыв им ноги, – дома тепло, а мне из-за тревожности прохладно, – и замираю, вслушиваясь в ночь. Мне кажется, я даже отсюда слышу, как там, наверху, посапывают два ребёнка. Как хорошо быть маленьким! Весь мир вокруг может лететь в тартарары, а ты будешь вот так лежать и смотреть мультики во сне, пока взрослые делают всё, чтобы ты ничего не услышал и не узнал.
Телефон вибрирует в кармане джинсов. Выхватываю его и отвечаю шёпотом:
– Да, слушаю!
– Эллина Родионовна, можете спокойно спать, – голос Симонова всё такой же невозмутимый, будто он не только не спал всю ночь, но и успел провести допрос, составить протокол и выпить три чашки кофе. – Прошу вас завтра утром приехать в Большой дом для дачи показаний по этому делу.
Я открываю рот, чтобы спросить, чем же закончилась всё-таки ночная операция, но капитан снова куда-то торопится, что ли. Опять отключается от разговора. Слышу снаружи шорох покрышек по асфальту. Выглядываю: машина охраны удаляется к воротам коттеджного посёлка. Выходит, пост наблюдения снят, значит, опасность и в самом деле миновала.
Иду к плите, снимаю турку, наливаю ароматный напиток в бокал и усаживаюсь на стул. «Какое там спать, – думаю при этом. – До утра осталось чуть-чуть. Посижу. Погреюсь. Подумаю». Делаю глоток, потом другой, дальше, кажется, начинаю дремать. Нервная система расслабляется, погружая меня на грань реальности и сна. Не знаю, сколько так продолжается, но просыпаюсь от того, что кто-то очень аккуратно, почти робко гладит меня по ладони.
Вздрагиваю, раскрывая глаза и чуть не вскрикнув от испуга. Но вовремя застываю: передо мной Олюшка – маленькая, растрёпанная, сонная, но с добрыми глазами.
– Мама… а ты почему на кухне спишь? – спрашивает удивлённо.
– В спальне было страшно одной…
– А сейчас не страшно?
– Сейчас чуть-чуть поменьше.
– Можно мне водички?
– Конечно, солнышко.
Пою Олюшку, потом веду обратно в детскую. Укладываю в кроватку, накрываю одеялом. Потом подхожу к Мише. Он спит. В первый день, когда он только поселился здесь, я выделила ему вторую детскую. Но малыш ночью проснулся один, испугался и сильно заплакал. Пришлось мне его баюкать добрых полчаса, а потом перенести, уснувшего, в комнату Олюшки, поставив его кроватку рядом у стены.
Потом возвращаюсь в спальню, переодеваюсь в пижаму, ложусь и мгновенно отключаюсь. Просыпаюсь от звонка будильника, и, превозмогая дикое желание уснуть и проваляться до вечера, иду на кухню. Там Роза Гавриловна, приехавшая как всегда рано утром, готовит ребятишкам завтрак. Слава Богу, Олюшка закончила детский садик, ей в школу только 1 сентября, Миша ещё нигде не оформлен, потому наша домработница будет весь день с детьми.
Здороваюсь с Розой Гавриловной, а потом сижу, допивая подогретый предутренний кофе, и решаюсь сама позвонить капитану Симонову.
– Доброе утро, Эллина Родионовна! Я вас слушаю.
Голос, как всегда, бодрый, свежий, будто человек не спал целые сутки (мне так кажется), а вышел из бассейна. «Трансформер какой-то», – думаю с легкой неприязнью.
– Вы просили меня приехать утром, но при этом сами же запретили выходить из дома.
Секунда молчания. Потом в трубке раздаётся:
– Эллина Родионовна, вы в безопасности. К нам пока ехать не надо. Я позвоню позже, когда нам потребуются ваши показания. Сейчас мы продолжаем работу, беседуем с некоторыми… гражданами.
При слове «беседовать» у меня бегут мурашки по коже. Прозвучало очень многозначительно. Знаю, что на самом деле значит. Когда говорят «мы побеседуем», особенно в таком контексте, это звучит как предупреждение тем, кто ещё не заговорил. А если начнут, то делают это быстро, порой уткнувшись лицом в пол или землю.
– Хорошо, – тихо отвечаю. – Я поняла.
– До свидания.
Сижу, глядя на экран, пока тишину не нарушает Олюшка:
– Мамочка, если ты сегодня дома, мы пойдём гулять?
– Конечно, солнышко, – отвечаю, но не успеваю договорить, – нас прерывает телефон.
Когда вижу имя звонящего, у меня в душе расцветает целое поле ромашек.
Золотов! Любимый мой!
– Доброе утро, солнышки мои! – его голос такой тёплый и родной, что у меня на глазах сами собой выступают слёзы счастья. – Я уже сегодня вечером буду вас целовать – обеих. Готовы?
Не могу сдержаться, шмыгаю носом, утирая солёную влагу с лица и сквозь слёзы говорю с улыбкой:
– Мы всегда готовы… и ждём тебя!
Золотов на секунду замялся.
– У вас всё нормально? Почему ты плачешь?
– От радости, любимый мой командир атомной подводной лодки… Просто… радость такая, что даже не могу…
Игорь смеётся чуть хрипло, немного устало:
– Тогда я лечу к вам, как… Не торпеда, не ракета… Как альбатрос! Жутко по вам соскучился. Приготовьте мне что-нибудь безумно вкусное! И объятий и поцелуев побольше!
– Всё будет, сколько захочешь, – шепчу в ответ. – Ждём тебя дома!
Когда телефон ложится обратно на стол, чувствую, как внутри становится намного легче. Не всё ещё потеряно. Есть любовь, семья, защита. И пусть Золотов сейчас где-то далеко, но его голос – рядом. Этого достаточно, чтобы пережить ещё один день.