Глава 71
– Здравия желаю, товарищ подполковник! Майор медицинской службы Прокопчук для дальнейшего прохождения службы прибыл!
Когда начальник госпиталя Романцов услышал эти слова, у него на несколько секунд, кажется, сердце остановилось вместе с дыханием, он замер, медленно оторвал глаза от монитора компьютера и перевёл взгляд на стоящего у двери человека. Поморгал, будто пытаясь прогнать наваждение, но нет, всё было верно. Перед ним, слегка улыбаясь, стоял он, никаких сомнений – Ринат Евграфович собственной персоной.
Выглядел он даже лучше, чем когда отправился в госпиталь после серьёзного ранения, полученного из-за собственной глупости.
– В-вы? – пробормотал Олег Иванович, пытаясь проглотить ком в горле, но там всё пересохло, и ничего не получалось. Он, не сводя взгляда с вошедшего, протянул руку к стакану с водой, отпил немного, прокашлялся. – Но как же…
– Разрешите присесть? – довольно самоуверенным, как всегда, впрочем, тоном попросил Прокопчук.
– Ну… да, – ответил Романцов.
Майор подошёл к стулу, уселся на него и даже не поморщился, из чего начальник госпиталя сделал вывод, что та неприятная рана у него зажила, хотя вообще была надежда на невозвращение именного этого человека. Ох, сколько нервов он всем тут в своё время истрепал! Но Прокопчук протянул руку и положил на стол перед Романцовым документ, в котором говорилось, что всё верно. После излечения в госпитале Ринат Евграфович должен вернуться на прежнее место службы.
– Как ваше самочувствие? – не зная, о чём ещё с ним разговаривать, спросил подполковник.
– Вашими молитвами, Олег Иванович, – усмехнулся майор. – Зашили, заделали, подлатали и так далее. Чувствую себя прекрасно, готов хоть завтра приступить к исполнению должностных обязанностей.
– Что ж, это… похвальное рвение, – заметил Романцов, помолчал и задал вопрос на тему, которая пришла ему на ум сразу же после этого. – Но как же следствие, товарищ майор? Ведь про вас два фельдшера, водитель Леонид Пахомов и военврач Соболев говорили, что вы бросили своих товарищей перед лицом опасности, сдались на милость врага?..
Прокопчук поморщился, – вспоминать прошлое ему явно не хотелось.
– Следствие разобралось и выяснило, что в моих действиях не было преступного умысла. Я действовал в соответствии с Уставом, а всё остальное – выдумки и домыслы сопровождавших меня подчинённых, не более того, – ответил он твёрдым тоном.
«Лучше скажи, нашёл себе какого-нибудь покровителя, который за тебя вступился и отмазал», – подумал подполковник, но вслух такого, разумеется, говорить не стал, чтобы не пробуждать ссору, которая ещё неизвестно, чем может закончиться.
– Что ж, можете возвращаться в свою палатку, она за время вашего отсутствия пустовала, поскольку… у нас по-прежнему кадровый голод, – признался Романцов.
– Есть возвращаться.
– Ну, а завтра уже, со свежими силами, так сказать…
– Спасибо, Олег Иванович! – улыбнулся Прокопчук и пошёл к себе.
Подполковник взялся за голову обеими руками и покачал ей. Да уж, возвращение этого человека значительно пошатнуло его веру в справедливость. Как это могло случиться? Четыре человека в один голос утверждали, что майор бросил их и сдался врагу, но вместо этого вот он, живой и здоровый, притом нисколько не постеснялся вернуться туда, где его почти все считают предателем! Каким бессовестным и самонадеянным нужно быть?! Тут же появился и другой, куда более неприятный вопрос: кто же такой властный стоит за Прокопчуком, что его вернули, даже не понизив в звании? Не говоря уже о том, чтобы вовсе выкинуть из армии или даже предать военному суду.
Но размышлять было некогда. Романцов позвал помощника и попросил, чтобы тот вызвал к нему доктора Соболева. Когда Дмитрий пришёл, подполковник сразу же сообщил ему неприятную новость.
– Ничего другого я и не ожидал, – мрачно сказал военврач. – Подобные истории у нас повсюду происходят. Когда работал в Питере, такое тоже случалось. Напакостит какой-нибудь властный тип, депутат например, а его потом старательно от всех обвинений отмажут. Полежит немного в больнице, и всё.
– Дима, я тебя об одном попрошу: не встревай с ним в конфликт, – умоляющим тоном произнёс Романцов. – Неизвестно, кто стоит за его возвращением, и я очень не хочу, чтобы ты себе испортил карьеру или даже всю жизнь. Сам видишь – с него как с гуся вода, а нам с тобой главное – людей спасать. Остальное отодвинем на дальний план, хорошо?
– Согласен, – кивнул Соболев. – Только наперёд меня с этим типом, пожалуйста, в командировки не отправляйте. Боюсь, что с ним случайность неприятная может произойти.
Подполковник посмотрел собеседнику в глаза и понял: майор не шутит. Запросто сделает так, что найдут потом Прокопчука с простреленной головой или ещё в каком-нибудь непотребном виде. Тем самым Соболев на своей судьбе жирный крест поставит.
– Само собой, Дима, я этого больше никогда не сделаю, – пообещал Романцов и, когда военврач уходил, незаметно перекрестил его в спину. На всякий случай.
Прокопчук тем временем вернулся в свою палатку и сразу понял, что здесь кто-то ночевал. Притом это явно был ребёнок – на койке лежала забытая мягкая игрушка, маленький заяц. Майор брезгливо поднял его за ухо, посмотрел и бросил в урну. Детей он терпеть не мог, особенно маленьких, – они все казались ему исчадиями ада. Прошёлся, посмотрел, не осталось ли ещё каких следов, остался в целом доволен, принялся переодеваться.
Тем, как всё для него сложилось, он был очень доволен. Поначалу, когда следователь Боровиков надел на него наручники, усадил в машину и повёз в штаб группировки, здорово испугался. Решил, что всё, кончилась его военная биография, теперь только долгая дорога в казенный дом, лишение звания и государственной награды, позор и тому подобное. Может, так бы всё и случилось, если бы в момент, когда Прокопчука привезли в штаб, его не узнал один важный человек, – прокурор города, в котором, прежде чем отправиться на войну, Ринат Евграфович работал врачом общей практики.
В своё время «господин прокурор», как мысленно называл его майор, угодил в одну весьма щекотливую ситуацию – заразился неприличной болезнью от девицы по вызову. Всё бы ничего, только смущали два обстоятельства – «мадемуазели» до 18-летия оставалось ещё полгода, к тому же был блюститель закона женат, притом на дочери высокопоставленного местного чиновника. Потому разоблачение грозило ему потерей семьи, должности и, следовательно, денег.
Прокурор начал лихорадочно искать, кто мог бы ему помочь без огласки, и ему подсказали фамилию доктора Прокопчука, который, мол, тихо и без суеты, но за вознаграждение решает разные щекотливые вопросы. Они встретились, и Ринат Евграфович, узнав о том, кто оказался у него на приёме, даже копейки с пациента не взял, а препараты, чтобы тому не пришлось идти с рецептом в аптеку, рискуя быть раскрытым, купил ему сам. Сам же уколы делал.
Теперь прокурор, как оказалось, пошёл на повышение, перебрался в армию, вот и встретились. Он сразу узнал своего спасителя, начал выяснять, в чём того обвиняют, а потом подёргал за нужные ниточки, и вот результат. Майор медицинской службы Прокопчук поехал обратно в свой госпиталь с по-прежнему кристально чистым послужным списком. Молодой следователь Боровиков был вынужден все показания против Рината Евграфовича сдать в архив, а дело закрыть с формулировкой «за отсутствием состава преступления».
Андрей Константинович ничего не мог поделать. Слишком высокие покровители обнаружились у предателя. На молодого следователя крепко надавили, он не сумел отстоять своё мнение, но сделал себе все копии документов, связанных с делом Прокопчука. На всякий случай, поскольку был убеждён – этот гнилой человек рано или поздно обязательно снова вляпается, и тогда его прежние грехи всплывут наружу, добавив к тяжести обвинений.
Когда военврач Соболев вернулся в операционный блок, он был сам не свой. Доктор Прошина, заметив его состояние, подошла и спросила мягко, что случилось. Услышав о возвращении Прокопчука, сделала большие глаза и спросила:
– Дима… Я не понимаю, прости… Но как такое может быть? Он ведь предал вас!
Хирург только пожал плечами.
– Откуда я знаю… Видимо, нашёл себе заступника из числа вышестоящих.
– Да, тяжко придётся Прокопчуку отрабатывать свой должок перед этим человеком, – рассудительно произнесла Екатерина Владимировна.
– Скорее всего, но это уже не наше дело.
– Ты прав.
К ним подошла медсестра и сказала, что следующий пациент готов к операции. Хирурги поспешили внутрь. Там на каталке лежал молодой боец, на вид не старше девятнадцати лет. Лицо – мертвенно-бледное, покрытое липкой испариной, кожа холодная на ощупь, дыхание частое и поверхностное – признаки шока. Губы посинели, глаза метались, не фиксируясь на лицах вокруг, словно ища выход или смысл происходящего. Иногда он едва слышно стонал.
Правая рука – почти полностью травматически ампутирована в области лучезапястного сустава. Кисть держалась на тонком лоскуте кожи и сухожилий, кровотечение было сильным, и даже плотная повязка, наложенная ещё в полевом перевязочном пункте, не могла его сдержать.
– Быстро на стол! – скомандовал доктор Соболев. – Общий наркоз, давайте, без промедления!
Анестезиолог и медсёстры слаженно перекатили каталку к операционному столу, переложили пациента.
– Артериальное давление падает, – сообщил анестезиолог, бросив взгляд на монитор. – Пульс нитевидный, давление 58 на 40 и снижается.
Военврач Соболев, уже в операционном халате, подошёл ближе.
– Немедленно останавливаем кровотечение. Если магистральные сосуды ещё поддаются восстановлению, попытаемся сохранить кисть.
Операция началась. Медсестра молча подала скальпель. Доктор осторожно расширил рану – ему нужно было видеть границы повреждения. Под мышечной тканью обнажились рваные края лучевой и локтевой артерий, частично раздавленные, обрывки вен и кровоточащие капилляры.
– Зажим, – коротко бросил он.
Доктор Прошина подала инструмент, коллега зафиксировал один из сосудов. Всё требовало максимальной точности: каждое движение – на грани между спасением конечности и непоправимым исходом, означающим инвалидность.
– Катетеризация завершена, – доложил анестезиолог. – Вливание начато, первая группа, совместимая. Адреналин при необходимости готов.
В операционной стояла тяжёлая, напряжённая тишина, прерываемая только глухими командами, писком мониторов и мягким шуршанием перчаток. Работал аппарат ИВЛ – дыхание бойца стало нестабильным, и его подключили, чтобы избежать гипоксии и ацидоза. Парень под маской иногда всхлипывал. Его губы, амбушюрой обнимающие трубку, едва шевелились, как будто он что-то шептал – молитву, имя, мольбу. Только ни слова произнести он уже не мог.
– Пульс слабеет, – сказал анестезиолог. – Границы давления почти не прослеживаются.
– Ускоряемся, – тихо произнёс военврач Соболев, сшивая один из сосудов под увеличением. Руки не дрожали, движения были чёткими и быстрыми.
Через почти два часа основная фаза операции была завершена. Дмитрий осторожно осмотрел руку. Важным было понять, восстановится ли кровоток.
– Посмотри, – указала доктор Прошина на пальцы. Те были холодными, но кожа у основания слегка порозовела. – Начинается капиллярная реакция. Есть шанс.
Хирург кивнул, устало снимая маску.
– Есть. Теперь всё зависит от него.
Инструменты отправили в дезинфекцию, медсёстры вписывали показатели пациента в карту. За окном начинался вечер, вдалеке слышался гул – то ли авиация, то ли отголоски артиллерии.
– В реанимацию, – распорядилась доктор Прошина.
– Катя, – сказал Дмитрий, глядя в пространство перед собой, – а ты помнишь, что говорили наши дедушки и бабушки, когда во время семейных застолий произносили тосты? Этот был одним из главных.
– Будем живы – не помрём? – улыбнулась Катерина, но Соболев не поддержал её желания пошутить.
– Нет. Они говорили – «Лишь бы не было войны». А ещё было пожелание – «Мирного нам неба над головой». Скажи, как так получилось, что это не сбылось?
Доктор Прошина ничего не ответила. Она не знала.
Пока они вдвоём задумчиво стояли, в коридоре издалека за ними наблюдал доктор Глухарёв. Посмотрел, послушал, затем прошёл в перевязочную, где пока никого не было, достал из кармана халата маленький чёрный блокнот, карандаш и стал делать какие-то пометки. Но завершить начатое не успел: где-то совсем рядом гулко ухнуло, почву под ногами мощно тряхнуло, всё пространство вздрогнуло и затряслось – про окрестностям прокатилась мощная взрывная волна.
Побледневший доктор Глухарёв поспешно убрал блокнот и карандаш и поспешил на выход, куда бежали ещё несколько встревоженных медиков.