Глава 70
– Зажим… отсос… ещё зажим… давление?
– Падает…
– Твою ж дивизию! – проворчал доктор Жигунов и продолжил операцию. На столе, бледный от огромной кровопотери, которую никак не удавалось остановить, – настолько сильно поранило осколками дрона-камикадзе, – лежал среднего роста, жилистый мужчина 47 лет отроду. Так значилось в его документах, но хирургу показалось, что он даже старше, – настолько измождённое лицо. Хотя, может, это из-за трёхдневной щетины и копоти, покрывавшей кожу неровным слоем.
Напротив военврача Жигунова у операционного стола стояла доктор Прошина. Они уже почти полчаса, с момента поступления раненого, пытались его спасти. В других палатах его вызволения из лап старухи с косой ожидали четверо бойцов, выглядевших так, словно их сначала погрузили в мясорубку, а потом удачно оттуда выволокли – форма рваная, свисает лохмотьями, лица чумазые и страшно усталые, и притом каждый как-нибудь да ранен. Но ни один – тяжело, и потому ими сейчас занимались другие врачи.
Когда одного, лет тридцати с небольшим, везли на каталке в смотровую, он попросил Гардемарина:
– Док, вытащите его. Братан мой старший. Спас нас всех!
– Сделаю, что смогу, – озвучил хирург привычную фразу и поспешил в операционную.
***
Пашка Крымник на новую войну не собирался. Хватит, набегался с автоматом вдосталь в августе 1996 года, когда в составе батальона внутренних войск практически на животе прополз многие километры по битым кирпичам одного некогда крупного и красивого кавказского города, за два года сражений превратившегося в сплошные руины. Тогда Пашке было всего 18 лет, и он, новобранец первого года службы, насмотрелся такого, о чём предпочитал потом никому не рассказывать.
Когда вернулся на гражданку, устроился автослесарем к знакомому и с тех пор этого места не покидал, а весь его карьерный рост уложился в звание бригадира, которым Крымник искренне гордился, поскольку представлял себя кем-то сродни советскому инженеру. В его детстве это было почётное звание, им многие гордились, нося на лацканах пиджаков покрытые эмалью ромбики с позолоченными скрещенными инструментами, – знак принадлежности к элите общества.
Но потом грянул распад Союза, инженеры, лишившись работы, отправились торговать на рынках турецкими, а затем и китайскими шмотками, привозя их огромными баулами, и признаваться в том, что когда-то ты окончил технический вуз и разбираешься в сопромате или физике с математикой стало немодным. Такими были родители Пашки – отец, работавший всю жизнь на судоремонтно-судостроительном заводе, и мать, отменная чертёжница.
Когда началась новая война, Крымник решил, что это не про него. Не призывают же, вот и ладно. Да и кому он нужен, 45-летний мужик с тремя детьми, не имеющий офицерского звания? Обыкновенный «вован» или «вовик», – боец внутренних войск то бишь. Так их называли в той войне представители других родов войск, показывая своё преимущество. Даже мотопехота, которая сама носила звание ничуть не лучше – «мазута», с удалением на последнюю букву. Лишь после того, как «вованы», неся огромные потери, вернули захваченный боевиками город, отношение к ним немного поменялось.
Так и жил бы Пашка Крымник или, как теперь его уважительно все называли, Сергеич, да не тужил, если б однажды его родной брат Сашка, появившийся на свет пятнадцатью годами позже, и потому не угодивший на горную войну, не подписал контракт и не ушёл добровольцем на СВО. Притом сделал это втихомолку – знал, что отговаривать будут. Но Сашка мечтал купить собственную квартиру, надоело ему с родителями жить, а зарабатывать, в отличие от старшего брата, он не умел, поскольку ну какой заработок у простого водителя? К тому же трудился младший не на частника, а возил одного крупного чиновника. Тот грёб деньги лопатой, поскольку знал, где и сколько можно из бюджета украсть, а гараж, в котором трудились водители областной администрации, держал на полуголодном пайке.
Там только и оставались те, кому немного до пенсии осталось, ну вот ещё Сашка Крымник, который держался за рабочее место, как родители в своё время наказывали. Сколько раз Пашка звал его к себе! Какое там! Никак младший не желал расставаться с баранкой своей машины. Правда, ездил он на представительской, германского производства, и этим очень гордился. Но как-то, учитывая, сколько лет верой и правдой, обратился к своему пассажиру, чтобы тот с льготной ипотекой помог. Мол, двое детей… Тот лишь хмыкнул, потрясая огромным пузом: «Много вас таких желающих».
После этого терпение Сашки лопнуло, пошёл он добровольцем на СВО и, поскольку служил когда-то в артиллерии, попал точнёхонько в этот же род войск. Правда, орудие ему досталось намного новее того, что состояло когда-то на вооружении их полка, и всё-таки слишком многому переобучаться не пришлось.
Узнав о том, что Сашка ушёл на СВО, Пашка прыгнул в машину и рванул в сторону областного военкомата. Упросил дать ему возможность попрощаться с братом и попробовал его отговорить. Мол, куда ты собрался, балбес малолетний?! У тебя двое ребятишек, если с тобой что случится, кто их прокормит?! Твоя жена, – учительница, старики-родители или мне прикажешь ещё и их себе на хребет закинуть?!
– Братан, ты знаешь, я всё ради тебя, но вот так… – прекратил вдруг Пашка психовать. – Если тебе деньги нужны на первоначальный взнос, мог бы просто сказать, я бы тебе одолжил…
– Послушай, ну при чём тут деньги? – неожиданно возмутился Сашка. – Они, конечно, важны, только знаешь, я тут чего подумал. Вот кого мне всегда ставили в пример? Старшего брата. Он такой хороший, троих детей вырастил, бригадиром стал, войну прошёл. А ты, Саша? Двоих настрогал, а сам на родительской шее сидишь, всё никак съехать от них не можешь, ютитесь в трёхкомнатной «хрущёвке». Знаешь, надоело! Хочу, чтобы к сорока годам мной тоже все гордились!
На том встреча и прекратилась, а после ухода младшего брата на войну старший, промучившись несколько месяцев, тоже решил туда податься. Во всей семье, кажется, ни одного человека не осталось, кто бы его не отговаривал. Но так сильно Пашка стремился оказаться рядом с братом, что решения своего не поменял. Правда, он надеялся, что служить будет по технической части и рядом с Сашкой, но военная комиссия рассудила так: «Выбирай. Или по своей специальности, но где-нибудь в другом месте, или санитаром эвакуационного взвода, и тогда мы, учитывая твой боевой опыт, постараемся помочь».
Крымник выбрал второе. Пришлось, правда, кое-чему подучиться, узнавая правила оказания первой медицинской помощи на поле боя, вспомнить навыки перемещения под огнём противника, обращения со стрелковым оружием, а главное – некоторыми медицинскими инструментами и приспособлениями. Но когда образовательный период закончился, Пашка попал в то же ракетно-артиллерийское подразделение, где служил его младший брат. Когда тот увидел, кто приехал в расположение их дивизиона, рот раскрыл от удивления. Потом пришёл в себя, братья кинулись и стали обниматься на радостях.
– Ну вот, теперь у нас есть свой Крымский мост, – пошутил вскоре кто-то, – между двумя братьями Крымниками.
Служба шла неплохо. Правда, последнее время противник всё больше стал использовать дроны, и приходилось больше от них прятаться, чем опасаться прямого попадания снаряда или ракеты. Пашка про себя отмечал, что нынешняя война на ту, что была тридцать лет назад, совсем не похожа, – очень много всевозможной электроники. Рации, дроны, коллиматорные прицелы, тепловизоры, приборы ночного видения… О многом из этого «вованы» в то время, когда бились на окраинах кавказского города, только слышали, а кое-чего, – дронов, например, – в помине не существовало.
Служба в эвакуационном взводе не сказать, чтобы пришлась Пашке по душе. Смотреть на страдания раненых, вытаскивать их из-под огня противника было страшно и опасно, а ещё порой просто злило, что вот есть у тебя автомат, но стрелять куда? Непонятно. Не как в прошлую войну, когда было известно: враг там, на третьем этаже вон того дома, и его оттуда надо выбить. А здесь? То поле, то лесопосадка, то руины крошечного посёлка, и не видно ни одного солдата врага. Но зато летит с той стороны много всякого, смертоносного.
Тот день, когда всё случилось, начинался как обычно. Дивизион получил приказ ударить по целям, переданным с воздуха, – оператор БПЛА выследил в одном из населённых пунктов склад противника, где тот накапливал боеприпасы. Орудие выкатили из укрытия на позицию, прицелились, дали несколько выстрелов. Получили подтверждение, что цель поражена, и собирались было откатиться обратно, как неожиданно по ним прилетело. Видимо, засекли, и теперь позиция дивизиона оказалась густо засыпана минами.
Четверо артиллеристов, в том числе Сашка Крымник, оказались ранены. Не тяжело, – посекло мелкими осколками, стали друг другу оказывать первую помощь, вызвали эвакуацию, – орудие оказалось повреждено и стрелять больше не могло. Пашка, едва узнав, чьё подразделение пострадало сильнее остальных, рванул на вызов первым. Примчался, но прежде выяснил, кто больше крови потерял, и первым к нему, а не к брату даже. Метался между ранеными, пока перевязывал их, и вдруг Сашка ткнул пальцем в небо:
– Комик! Братан! Там дрон! На нас летит!
Пашка среагировал моментально. Буквально побежал от орудия в сторону, на бегу снимая автомат, а потом несколько неуклюже развернулся и начал стрелять в стремительно спускающийся с неба вражеский аппарат. Раненые поняли, какой маневр задумал Крымник-старший – отвести от них удар, чтобы ему сильнее досталось, а не их, не способных оказать сопротивление, добило.
В какой-то момент дрон качнулся, затем стал падать. Увидев это, Сашка заорал во всю мочь:
– Сбил! Братан, ты его сбил!
В следующее мгновение «комик» врезался в нескольких метрах от Пашки, и того, словно в кино, отшвырнуло ударной волной в сторону. После этого младший брат, скрипя зубами от боли, поторопился к старшему, и когда оказался рядом, решил, что всё. Тот выглядел, как покойник – лицо стремительно белело, а на теле места живого не осталось, – сплошь дырки от осколков. Но, не теряя надежды, постарался вызвать ещё бойцов из взвода эвакуации, погрузили Пашку на машину, сами забрались в кузов и рванули в госпиталь.
***
– Сюда, быстро! – военврач Жигунов вытянул руку. – Зажим Майо, второй номер!
Операционная медсестра Галина Николаевна молча положила инструмент в его ладонь. Она знала: сейчас не до лишних слов, к тому же никогда особой разговорчивостью не отличалась. Предпочитала работать, правда, с доктором Соболевым, но тот пока выздоравливал, хоть госпиталь покидать отказался, даже имея право на отпуск по ранению.
Хирург аккуратно раздвинул ткани брюшной стенки, стараясь не повредить то, что могло ещё работать. Кровь продолжала сочиться, будто где-то глубоко засело что-то живое и злое. Жигунов аккуратно рассёк мышечные слои брюшной стенки, постепенно углубляясь. Достигнув забрюшинного пространства, осторожно отодвинул окружающие ткани.
– Почка, – коротко произнёс хирург. – Ранение справа, в задней брюшной области. – Ирригатор.
Прошина подала струю физраствора. Вода ударила в полость, смывая алую жидкость и обнажая повреждения. Осколок металла торчал почти на треть своей длины, застряв у самой почечной артерии. Или всё-таки задел её? Где-то рядом могло быть ещё несколько повреждений – слишком сильный разброс рваного металла.
– Иду дальше. Катерина, отсос…
Доктор Прошина прижала трубку к месту поражения. Тёмно-красная масса начала уходить, открывая вид на повреждённую ткань. Было понятно: если осколок задел артерию напрямую, шансов почти нет. Но они всё равно пытались.
– Давление? – спросил хирург, не прекращая работы.
– Пятьдесят на тридцать… пульс падает…
Жигунов скрипнул зубами. Шок. Активное кровотечение. Недостаточно времени.
– Переливайте третью группу. Полный объём. И давайте адреналин, – он вытащил из раны первый осколок. Металл был чёрным и острым, как лезвие.
– Ещё один, – добавил он, показывая на другой край раны. – Возможно, там тоже задет сосуд.
Прошина кивнула, взяла зажим. Руки не дрожали. Только глаза выдавали – тёмные круги под ними и взгляд, который давно перестал удивляться смерти, но всё ещё пытался её отсрочить.
За стенкой операционной, в коридоре, кто-то громко выругался. Потом послышался глухой удар – возможно, кто-то упал, потеряв сознание. Раненые ждали своей очереди. Их очередь придёт. А пока, здесь, на столе, бился за свою жизнь Пашка Крымник, и врачи делали всё, чтобы его сердце не остановилось.
– Клипсуйте артерию! – Жигунов вывел конец повреждённого сосуда в поле зрения. – Быстро!
Прошина наложила два титановых зажима, перекрывая кровоток. По монитору пробежала слабая волна – пульс не исчез, но был еле заметен.
– Давление? – снова спросил хирург.
– Пятьдесят восемь на сорок. Пульс сто двадцать девять.
– Не вариант. Нужно больше плазмы.
Одна из медсестёр подключила новую ёмкость. Жигунов следил за процессом краем глаза. Времени нет. Минуты решают всё.
– Вынимаем осколок, – сказал он, берясь за щипцы. – Катя, держи отсос наготове.
Прошина кивнула. Хирург аккуратно, миллиметр за миллиметром, потянул металл из глубины тела. Из раны вырвалась струйка – несильная, но опасная.
– Здесь, – указал Жигунов, – ещё один разрыв. Мышечная оболочка повреждена.
Он начал соединять повреждённую ткань, используя рассасывающийся шовный материал. Каждый стежок был точным, каждый – как попытка вернуть пациенту шанс.
– Давление?
– Шестьдесят на сорок. Пульс сто десять.
– Это не победа, но и не проигрыш, – пробормотал Жигунов. – Продолжаем.
Хирург вскоре закончил и посмотрел на пациента. Лицо его ещё было белым, но хотя бы не синело. Сердце билось. Пока билось.
– Ставьте катетер, – сказал он. – Катя, зашьёшь его?
– Да, конечно.
– Если начнётся повторное кровотечение, сразу зовите, – устало произнёс Жигунов. Он шагнул назад и почувствовал, как ноги гудят от долгого стояния. Желая вдохнуть побольше свежего воздуха, собирался выйти наружу, но подошла Полина Каюмова и сказала:
– Вас там брат раненого спрашивает, хочет узнать, как там Пашка.
– Скажи, что его старшего брата мы спасли. Вытянет или нет, покажут следующие двое-трое суток. Так что пусть молится за него, – сказал Жигунов и пошёл наружу.
Он остановился у берёзы, прислонился к ней спиной и замер, прикрыв глаза и вдыхая почти чистый воздух. Почти, поскольку ветерок доносил запах сгоревшего бензина от спрятанного под землю генератора, вытяжная труба которого находилась в полусотне метров, и тоже как следует прикрытая от возможного налёта.
Денис думал о том, что он хочет поскорее вернуться в Саратов, к своей семье. Его разговоры с Катей давно превратились в общение двух влюблённых людей, и он всё-таки собирался снова сделать ей предложение, но теперь не наскоком, как прошлый раз, а серьёзно, в ресторане, с шампанским и живой музыкой. Чтобы она наконец оценила его искренность, и ради этого Жигунов даже хотел с Катей обвенчаться. Ни с одной из предыдущих жён он такого желания не испытывал. Шёл в ЗАГС, ставил подпись на документе. Спустя какое-то время – на свидетельстве о разводе, но ни о каком «свершении брака на небесах» даже речи никто не заводил. Словно каждая в глубине души понимала: с Денисом – это временно, такие, как он, для долгой семейной жизни не созданы.
Но теперь всё было иначе. Глаза Гардемарина больше не цеплялись за каждую юбку в округе, он перестал хотеть провести ночь то с одной, то с другой, ощущение новизны и интерес к физическим упражнениям под покровом темноты (или при свете лампочки или солнца, бывало по-всякому) пропал. Жигунов мечтал теперь только быть рядом с Катей, а насчёт остального, что происходит между мужчиной и женщиной… Ну разумеется! Но – только с ней, любимой и единственной.
– О чём задумался, товарищ хирург? – послышался рядом голос новенького, доктора Глухарёва, прибывшего пару дней назад. Отношение к нему пока только формировалось, и делиться сокровенным Жигунов не спешил. Стоило сначала убедиться, что этому человеку можно доверять. Притом не только личные секреты, а главное – пациентов.
– Да так… – уклончиво произнёс Гардемарин. – О своём, о девичьем, – попытался он отшутиться, но открыл глаза и заметил, что коллега даже не улыбнулся.
Глухарёв стоял рядом, погружённый в свои мысли, держа руки глубоко в карманах. Ветер трепал край его халата. Берёза за спиной тихо шелестела листьями, будто слушала их разговор.
– Какой-то ты невесёлый, – заметил Денис. – Дома случилось что? Или здесь?
– У меня трудности с чувством юмора, – заметил Глухарёв. – Сам шутить умею, но не воспринимаю. Такие дела. Да и вообще… Просто мысли всякие лезут. Не думал, что здесь всё так… Настолько иначе, чем на гражданке.
Жигунов помолчал, потом спросил:
– А ты что здесь стоишь? Разве не должен дежурить?
– Закончил. Доктор Прошина послала проверить, куда ты пропал, – ответил новичок. – Там ещё один прибыл. Танкист. С контузией и ожогами второй степени на предплечье. Говорит мало, но злится сильно.
Военврач вздохнул и бросил коротко:
– Значит, нам туда дорога…
Глухарёв чуть помялся, но промолчал. Только пальцы в кармане зашевелились – Гардемарин заметил, как тот достал что-то маленькое, – потёртый блокнот, видимо, носил его всегда при себе.
– Читаешь? – спросил он, указав взглядом на обложку.
– Да так… – новичок спрятал блокнот обратно, будто поймали его за чем-то запрещённым.
– Это хорошо, – сказал Денис, выпуская дым. – Война всё равно нас всех рано или поздно сделает философами. Кто-то раньше, кто-то позже.
– А тебя уже сделала?
– Меня? – Жигунов задумался. – Я больше слушаю. Иногда музыку, иногда людей. Но читаю. Особенно перед сном. Чтобы не слышать голоса тех, кого не спас, – он постоял в тишине. – Пошли, – сказал, поворачиваясь к хирургическому отделению. – Посмотрим этого танкиста. А ты пока держи свой блокнот подальше. Слишком рано мемуары писать.
Глухарёв кивнул, но в глазах мелькнуло что-то далёкое – словно он уже придумал про этот день что-то особенное, а после захочет этим с кем-то поделиться.