Сначала ушла вода. Внезапно. Без объявлений и аварий. Просто — ни капли. Краны открыты, трубы шипят, но сухо, как на кладбище в жару.
Потом — свет. Он стал... выбирать. Иногда лампа загоралась от вздоха. Иногда — не реагировала на хлопки, щёлканье и даже на проклятья.
Дарья жила, как в сюрреалистическом шоу: то утюг начинает петь «Катюшу», то дверь в кладовку оказывается глухой стеной, хотя ещё вчера за ней были банки с огурцами.
— Это ты? — спросила она кактус. Он молчал. Но немного склонился влево и стал пахнуть сиренью.
А потом — пришли зеркала.
Сначала в ванной. Там Дарья увидела себя, стоящую спиной к зеркалу. Только она не стояла.
Потом — на кухне: в отражении в окне она всё ещё ест, хотя уже отложила ложку.
— Дом, хватит, — сказала она однажды ночью. — Я знаю, ты меня слышишь. Ты не хочешь, чтобы я его помнила. Не хочешь, чтобы я его ждала.
Из шкафа вылетел сквозняк и опрокинул чашку.
— Ревнует, — сказала Люба, появляясь на подоконнике. — Он к тебе привязался. А ты — к Нему. А это не по правилам.
— Чьи это правила?
— Домов. Вселенной. Сердец. Не всё, что чувствуешь, можно оставить.
— А если я не хочу отпускать?
— Тогда плати. Дом возьмёт часть тебя. Чуть-чуть. В обмен на память. На встречи. На то, чтобы не забыла.
— А если я не соглашусь?
— Тогда Он уйдёт. Совсем. И ты не вспомнишь даже имя. А зеркало будет показывать чужое лицо. Каждое утро.
Дарья молчала.
В ту ночь в коридоре она увидела себя — старую. Сгорбленную. С платком. С глазами, в которых не было ни любви, ни боли. Только пустота. И она говорила её голосом:
— Забыла. Всё забыла. Даже вкус чая.
Дарья зажгла спичку. Отражение исчезло.
Она поняла: дом даёт ей выбор. Остаться — стать частью. Или уйти — но с дырой в сердце, через которую вечно будет дуть.
И тогда в шкафе открылся звук. Как дыхание. Как голос. Как Он.
— Даша...
Она подошла к зеркалу.
И спросила:
— А ты... ты всё ещё здесь?
Ответа не было.
Но в отражении, за её плечом, появилась тень. Смотрела. Молчала.
И лампа мигнула. Один раз. Как сердце.