Глава 69
Вскоре становится известно: группа быстрого реагирования прибыла на место буквально на несколько минут позже. Этого оказалось достаточно, чтобы преступнику – или, быть может, нескольким – удалось скрыться. Они ушли почти из-под носа, воспользовавшись преимуществом в несколько минут. Об этом меня уведомили через полчаса: сухо, по-деловому, как докладывают о неудаче, за которую уже никто не может отвечать.
Вскоре поступает следующий звонок. Номер, как и прежде, незнакомый.
– Что, доктор Печерская, отправила за нами своих псов? – раздаётся хрипловатый голос с ядовитой насмешкой. – Хе-хе. Долго им придётся гоняться. Мы – не те, кого можно взять наскоком.
Не отвечаю сразу. Внутри поднимается глухая волна гнева, но лицо остаётся непроницаемым. Тон выбираю чёткий, почти холодный, каждое слово выверено:
– Верните Лизавету. Она никому не сделала зла. Вы забрали пожилую женщину. Пожалейте её, если у вас есть хоть капля совести. Что вам нужно, в конце концов?
В трубке повисает молчание, будто звонивший размышляет. И вдруг – вспышка, почти выкрик, сдержанный, но заряженный ненавистью:
– А ты моего отца пожалела, тварь?!
Фраза звучит резко, почти отрывисто, как удар. Внутренне я фиксирую: это – зацепка. Нечто личное. Перевожу взгляд на капитана Симонова. Он внимательно наблюдает, чуть кивает, жестом подтверждая: услышал, понял, примет к сведению.
Связь резко обрывается. Мгновенно нажимаю на повторный вызов, но трубку уже не берут. Абонент вне зоны. Значит, он предусмотрителен. Не хочет ошибиться, понимает, что по его следам уже идут. Может, просто меняет сим-карту или телефон.
– Кто это мог быть? Вы голос узнали? – спрашивает Симонов, не сводя с меня взгляда.
– Нет, – отвечаю спокойно. – Откуда? Через отделение неотложной медицинской помощи ежедневно проходит масса людей. Пациенты, родственники. Бывают экстренные случаи, иногда люди агрессивные. Если кто-то решил, что я виновата в смерти его отца, то определить его сразу невозможно. Это займёт время. Надо проверять архивы, восстанавливать хронологию.
Симонов хмурится. В голове у него, по всей видимости, уже выстраиваются сценарии дальнейших действий. Он снова скуп на эмоции: привычный кивок – и всё. Вообще почти не говорит лишнего. Иногда кажется, что у него есть особый, внутренний устав, запрещающий тратить слова понапрасну. Думаю: если женат, то его супруге, наверное, непросто. Такой вот приходит домой, кладёт сумку, раздевается молча, садится ужинать так же молча, в голове у него – что угодно, только не дом. Всё, связанное с работой, наверняка у него под грифом «Секретно». И от самых близких – в первую очередь. Они, наверное, даже не ссорятся. Для спора нужно хоть что-то общее – общие вопросы, темы, поводы. А если и в этом у них – тишина, что тогда остаётся? Просто жить рядом, как двое сослуживцев в одном кабинете, по привычке.
– Что мне дальше делать? – спрашиваю Симонова после затянувшегося молчания.
Он не торопится с ответом.
– Возвращайтесь на работу, – наконец произносит спокойно, без нажима, как будто возвращение к служебным обязанностям – лучшее средство от тревоги.
– А вы?
– Продолжим розыск Лизаветы, – коротко отвечает. Чётко, без паузы, будто это не обсуждается.
Смотрю на него, пытаясь понять: действительно верит, что найдёт её? Или просто действует по инструкции? Сказать что-то вроде «постарайтесь её спасти» – почти кощунственно. Эти люди не нуждаются в советах от меня. Их дело – находить, моё – лечить. Всё, что могла, я уже сказала.
Расходимся. Возвращаюсь в отделение с ощущением, будто внутри распахнуто окно, через которое уходит тепло. Я буду сегодня работать, но всё время – думать. Думать о Лизавете, о том, где она, что с ней. Она немолода уже, сердце может не выдержать такого ужаса, этой неясности, страха, неизвестности. Мне жаль её искренне, по-человечески. И страшно. Хотя и врач, прекрасно знаю, что стресс – не просто эмоция, а химия: давление, спазмы сосудов, аритмия, коллапс. Это может закончиться чем угодно. Но всё ещё надеюсь, что с ней всё будет хорошо. Она сильнее, чем кажется.
Лизавета – единственный человек, кто хорошо знал Изабеллу Арнольдовну. Она говорит о ней так тепло, так подробно, что временами я ловлю себя на мысли: слушаю не рассказ, а смотрю документальный фильм. И это мне очень нравиться. Лизавета не была просто домработницей, а ценным свидетелем целой эпохи под названием «Копельсон-Дворжецкая». Да про её жизнь нужно роман написать, вот!
Только перешагиваю порог отделения, как администратор почти выкрикивает с облегчением:
– Эллина Родионовна! Ну, слава Богу! Вас срочно ждут во второй операционной!
Без лишних слов бегу туда. Бригада в полной боевой готовности. Свет, шум, металлический блеск инструментов. Всё на местах. В центре – доктор Володарский, уже в стерильном халате, шапочке, перчатках, очках.
– Что здесь? – бросаю на ходу.
– Мальчик, 14 лет. Серьёзное ДТП, – докладывает Борис быстро и чётко. – Тут целый набор, Эллина, честно говоря, я не уверен, справимся ли…
– Должны, – отрезаю чуть резче, чем стоило бы. В голове ещё шумит от переживаний, но сдержаться надо. – Докладывай, Борис!
Он сразу переходит к перечислению:
– Закрытая травма грудной клетки и брюшной полости, отрыв мочевого пузыря, перелом левой локтевой со смещением, разрыв лонного сочленения, повреждение подвздошного и крестцового соединений… Всё – тяжёлое. Плюс внутреннее кровотечение.
Вглядываюсь в ребёнка на операционном столе. Лицо почти не видно под кислородной маской, кожа бледная, как бумага. Такое ощущение, будто он вот-вот исчезнет, растворится. Внутри появляется едва уловимый страх. Не за себя – за него. За то, что не успеем. Что не хватит рук, знаний, времени. «Собрать» эти кости – это не просто склеить, это сформировать костный каркас ребёнка заново, по кусочкам, как тончайшую фарфоровую чашку. Только чашка может потом дать течь, а организм, если выдержит, вернёт всё, почти как было прежде.
Делать надо сейчас. Никаких «если». Руки действуют быстрее, чем разум. Мы начинаем.
Пока работаем, вызываем хирургов-травматологов, без которых самим просто не справиться. Вместе принимаем решение: провести открытый остеосинтез переломов переднего отдела костей таза. Это значит, будем, словно инженеры, собирать косточки, скрепляя между собой винтами, а ещё понадобится пластина из специальной хирургической стали.
Задний отдел таза соберём посредством малоинвазивной операции, после которой всё заживает довольно быстро: доступ маленький, операция вся проходит внутри, не нужно ничего разрезать «от» и «до». Здесь потребуются канюлированные винты – их можно устанавливать вдоль заранее установленной проволоки, потому ни кость сверлить не потребуется, ни делать разрез.
Я с большим интересом наблюдаю за тем, как работают травматологи. Поистине удивительные люди, способные собрать человека по кусочку. Остаётся лишь надеяться, что мальчик потом сможет самостоятельно двигаться, хотя процесс реабилитации займёт очень много времени. Операция занимает несколько часов, она заканчивается поздно, и мне пора домой, но я возвращаюсь в кабинет, сажусь устало в кресло и думаю, кому понадобилась Лизавета.
Снова приходят мысли о её соучастии. Возможно ли, что она никем не захвачена, а на самом деле помогает преступникам? Где она была в тот момент, когда меня в подъезде дома Изабеллы Арнольдовны ударили по голове, а потом сняли отпечатки пальцев, чтобы заполучить биометрические данные? Заодно и все документы сфотографировали. Стояла и смотрела, а может, вызывала полицию? Я не спросила её об этом, кажется.
– Нет, это полная чушь! Лизавета не могла! – заявляю себе, заставляя в это верить. Копельсон-Дворжецкая прекрасно разбиралась в людях. Она видела их насквозь. Даже про главврача Вежновца сказала однажды, что под личиной негодяя скрывается тонкий и ранимый человек, который глубоко спрятался и боится показываться. Я тогда ей не поверила, но прошло время, и теперь Иван Валерьевич предстаёт в совершенно ином свете. Да ещё в каком! Мне сообщили сегодня, что вчера ночью он приехал на «Скорой» с какой-то женщиной, подобранной им буквально на улице! Мало привёз, так ещё и ждал несколько часов, пока ей сделают операцию, и лишь убедившись, что с ней всё хорошо, отбыл домой. Но уже утром приехал снова – навестить, да с букетом цветов!
Я поражённо спросила у коллег: она его родственница? Сказали, что нет, там же, на улице, эти двое и познакомились. Вежновец спас человека! Не вызвал «неотложку» и ушёл домой, я проявил столько тепла и заботы! Где это записать?! Выходит, Изабелла Арнольдовна была совершенно права! Значит, про Лизавету я не должна думать плохо.
Начинаю перебирать в памяти тех, кто мог организовать всё это: нападение на меня, оформление кредита в банке, похищение Лизаветы, игру в кошки-мышки с контрразведкой, в конце концов, – на такое решаются самые безумные! Ничего в голову не приходит. Чьего отца я якобы погубила? К кому отнеслась настолько отвратительно, что за это мне готовы столь жестоко мстить?
Собираюсь наконец-то поехать домой – и вдруг звонок. Симонов.
– Эллина Родионовна, прошу вас подъехать, – голос его всё такой же ровный, бесстрастный. – Нужно опознать тело женщины. По описанию похожа на Елизавету Борисовну Михайленко.
– Господи… – вырывается у меня прежде, чем успеваю сдержаться. – Да, конечно. Я скоро буду.
Срываюсь с места почти машинально. В голове – сумбур, сплошной гул. Словно кто-то щёлкнул рубильником, и весь внутренний свет выключился. Заставляю себя не думать – ни о чём, ни о ком. Только дорога. Только следить за потоком, поворотами и указателями. Руки действуют сами по себе, повинуясь инстинкту. Пальцы сжимают руль чуть сильнее, чем нужно, но мне это помогает удержаться в реальности.
Навигатор ведёт через спальный район северо-восточной окраины Петербурга. Еду, как во сне. Дома здесь – копии друг друга, дворы пустынны, освещение тусклое. Приходится петлять среди гаражных кооперативов: серые коробки с облупившейся краской, мрачные и молчаливые. Только один гараж выделяется – возле него мигает проблесковыми огнями полицейская машина, рядом стоит «труповозка». Двор непривычно тих, и от этого становится только тревожнее.
Симонов уже ждёт. Он идёт мне навстречу молча, взгляд сосредоточенный. Не спрашивает ничего, не говорит – только коротко кивает и ведёт в сторону металлической двери. Перед ней, прямо на земле, под плотным чёрным полиэтиленом лежит тело. Санитар стоит рядом, как тень. По знаку капитана он осторожно отгибает край мешка.
Смотрю. Лицо побледневшее, но черты хорошо различимы. У меня в груди словно что-то резко сжимается. Но это – не Лизавета. Не она. Отворачиваюсь, глубоко вдыхаю, потом ещё раз и только после этого говорю:
– Это не она.
– Вы уверены, Эллина Родионовна? – голос Симонова чуть мягче обычного.
– Абсолютно уверена. Ни возраст, ни форма лица, ни родинка под глазом – всё не совпадает.
Капитан кивает санитару, тот своему коллеге, они молча поднимают тело на носилки, пряча его в мешок. Вскоре труповозка отъезжает, гул её мотора теряется где-то между бетонными коробками гаражей. Капитан остаётся рядом и провожает меня до машины. Вижу себя со стороны: напряжённая, уставшая, бледная. Офицер это замечает.
– Может быть, я вас отвезу? – спрашивает неожиданно.
– Нет, спасибо. Сама доберусь, – отвечаю тихо, стараясь не спугнуть эту зыбкую тишину, нависшую над двором. Она глушит всё – мысли, слова, чувства. – А кто… та женщина? – всё-таки спрашиваю.
– Жертва ограбления, – отвечает Симонов. – Напали, сумку вырвали и убежали. Видимо, не удержалась на ногах, ударилась затылком. Следов борьбы нет. Скорее всего, умерла от обширного инфаркта на фоне стресса или, может, черепно-мозговая. Этим сейчас занимается полиция.
– Только бы Лизавета нашлась… – произношу это больше себе, чем ему. После возвращаюсь домой.