Глава 68
Всего двое суток пробыл военврач Соболев на своей должности после возвращения из кратковременного плена. По истечении этого срока прибыл сменщик, постоянный командир медицинского батальона, и Дмитрию ничего не оставалось, как вернуться к прежнему месту службы. Он и сам этого хотел: думал, что пребывание здесь будет трудным, но зато поможет избавиться от мыслей о докторе Прошиной, но вышло всё намного опаснее. Да и воспоминания о Кате никуда не ушли.
Приехав в прифронтовой госпиталь, когда он только осторожно, чтобы не разошёлся шов на ноге, спускался из грузовика, Соболев оказался в поле зрения Гардемарина. Тот, едва заметив друга, кинулся к нему, помог спуститься, а потом заключил в крепкие мужские объятия:
– Димка! Как же я рад, что ты вернулся живой! Но, судя по всему, потрепало тебя?
– Да, есть немного, – ответил с улыбкой Соболев. – Попал в одну передрягу. Потом расскажу. Как наш подполковник?
– Ты не представляешь, что тут было в твоё отсутствие! – заявил доктор Жигунов.
– С Катей всё хорошо? – тут же спросил Дмитрий.
– Жива и здорова твоя любимая, – подмигнул Гардемарин. – Скучает по вашему благородию ужасно. Каждый день ходит к помощнику Романцова и справляется, всё ли у тебя в порядке, не слышно ли, когда вернёшься… О, а вот и она сама, легка на помине!
Из хирургического корпуса, который теперь вместо разрушенных бомбёжкой палаток стал быстровозводимым модульным строением, вышла доктор Прошина. Сделала несколько шагов по тропинке, заметила Соболева с Жигуновым и… замера, глядя на Дмитрия. Просканировала его взглядом снизу вверх, остановилась чуть дольше на раненой ноге и палочке в руках доктора, на которую тот опирался. Её лицо изменилось. Глаза стали больше, но в присутствии Гардемарина она никак не могла решиться сделать следующий шаг.
Тогда деликатный Жигунов, похлопав друга по плечу, молча и поспешно удалился. Лишь после этого Катерина робко пошла навстречу Соболеву, он, прихрамывая, – к ней. Встретились на середине пути, встали друг от друга очень близко, почти соприкасаясь фрагментами одежды.
– Катя… я страшно по тебе соскучился, – сказал Дмитрий, глядя на любимую чуть свысока.
– А я по тебе, – тихо призналась доктор Прошина.
– Ты прости меня за всё…
– Нет, Дима, это ты меня прости. Я же потом поговорила с Полиной. Она объяснила мне, какая я глупая. Что вы и правда коллеги, и ты был очень рад её видеть…
Не дав Катерине договорить, военврач обнял её и закрыл губы поцелуем.
Издалека за этим наблюдала «виновница» расставания влюблённых – Полина Каюмова. Смотрела и вздыхала. Её роман с замполитом Давыдкиным, который мог бы начаться буквально вот-вот, резко прервался. Теперь уже навсегда. Сначала девушка узнала, для чего старшему лейтенанту понадобились те шприц-тюбики с обезболивающим – вовсе не для помощи самому себе, а чтобы подставить санитара Пантюхова. Затем выяснились и более неприятные вещи: замполит оказался предателем, потом сбежал, убил старшину, а потом, когда опять попробовал удрать, стал двухсотым.
Полина глубоко сожалела обо всём этом. Не потому, что Давыдкин оказался таким Иудой. Молодая женщина жалела прежде всего саму себя, поскольку давно уже была совершенно одна, и женское сердце истосковалось по любви. Но и бросаться на шею первому встречному Полина не собиралась, – знала себе цену. Потому и смотрела теперь на то, как целуются врачи, с белой завистью, которая, как известно, рассуждает не «чтоб вы все провалились», а «мне бы вот так…»
Каюмова не сразу, но едва освоившись в госпитале, стала присматриваться к мужчинам. Увы, но практически все они оказались либо моложе её, либо женаты или обручены с кем-нибудь. Капитан Жигунов, например, недавно обрёл в качестве невесты свою первую любовь, много лет назад родившую ему сына. Майор Соболев влюбился без памяти в доктора Прошину. Подполковник Романцов уделял внимание медсестре Леночке Зимней, но она героически погибла, а потом приезжала законная жена Олега Ивановича и вправила ему мозги.
– Девушка, не подскажете, где у вас тут самый главный начальник обитает? – незнакомый голос вывел Полину из состояния глубокой задумчивости. Она повернулась и с удивлением осмотрела незнакомого мужчину. На вид ему было лет тридцать пять, русые волосы, гладко выбритое немного широкое лицо, прямой нос, средние губы, карие глаза, одет в камуфляж, но почему-то без опознавательных знаков. «Да, но сюда он как попал?» – неожиданно в душе медсестры шевельнулась тревога.
– Вы кто и как здесь оказались? – она опасливо сделала шаг назад, подумывая подать сигнал охране у ворот. Правда, до них было далековато, но если громко-громко закричать, то наверняка обратят внимание.
– Старший лейтенант медицинской службы Глухарёв, Михаил Сергеевич, вошёл через ворота, прибыл минут пять назад для прохождения службы, – отрапортовал мужчина, улыбнувшись, и когда сделал так, его лицо превратилось вдруг из обычного в очень доброе, приятное, напомнило образ человека, про которого говорят «мы тысячу лет с ним знакомы».
– Очень приятно, – ответила немного оторопело Полина. – Пойдёмте, я вам покажу палатку командира.
Она повела старлея по территории, и он живо осматривался, задавая уточняющие вопросы. Каюмова отвечала на них, но не особенно вдаваясь в подробности, поскольку всегда с опаской относилась к новым людям. Не оттого, что была мизантропом по природе своей, но война такой осторожности научила. Да и недавняя история с замполитом. Тоже выглядел таким умным, симпатичным и хорошим, а внутри оказался насквозь гнилой, как пожранное изнутри червями яблоко.
– Вот, здесь командир, – показала Полина на палатку. – Удачи вам.
– Встретимся ещё, спасибо! – сказал Глухарёв и поспешил доложить о прибытии в госпиталь.
***
Вечером, когда закончилась смена, и Жигунов вернулся в их палатку, он рассказал Соболеву о том, как на днях к ним приезжал гуманитарный конвой. Возглавлял его заместитель Тульского губернатора по социальным вопросам Аристарх Платонович Уралец. Почти сразу же Гардемарин заметил, что они с начальником госпиталя знакомы, даже слишком хорошо: увидев гостя, Олег Иванович испытал настолько сильное чувство страха, что попросил Жигунова устроить ему экскурсию по территории, а сам остался «руководить разгрузкой».
Уралец всё обошёл, посмотрел, поинтересовался, какая помощь нужна, и Гардемарин ответил, указав, что хорошо бы дополнительно партию строительных материалов, – после недавней бомбёжки ещё не всё восстановлено. Аристарх Платонович обещал поговорить с губернатором и посмотреть, что можно сделать.
– А дальше, ты не поверишь, он начал вдруг интересоваться, как нами руководит Романцов, – сказал Гардемарин. – Сам понимаешь, за глаза руководства я только и мог ответить, что Олег Иванович хороший начальник, в медицине разбирается… Но тут Уралец меня перебивает и начинает, представь себе, рассказывать, что Романцов в бытность заведующим районной поликлиникой являл собой пример редкостного бездаря, ленивого мздоимца и прочая. Мне так неприятно было это всё слушать, а он болтает и болтает, накручивает. Я воспользовался паузой и спросил: «Если сказанное вами правда, то как Романцова назначили командовать прифронтовым госпиталем?» Уралец мне отвечает: «В нашем министерстве обороны не всюду честные и главное грамотные военачальники. Есть и откровенные дуболомы, вот один такой, видимо, и посадил сюда Романцова». Я всё это проглотил, поскольку догадался: у них давний конфликт, а железное правило «двое дерутся, третий не лезь» никто не отменял. Думаю: сами пускай разбираются. Но мне стало очень неприятно, Дима. Выходит, этот хлыщ гладкобрюхий не только Романцова в грязь затоптал, но и нас с тобой, и Катю Прошину, и Полину, и всех! Очень зачесались у меня кулаки врезать ему как следует, но нельзя.
Гардемарин нервно прошёлся туда-сюда по палатке, насколько пространства хватало, потом продолжил:
– Осмотрел он всё, идёт обратно. Разгрузка машин продолжается, Романцов неподалёку, опять при виде гостя занервничал. Так этот Аристарх Платонович встает, скрещивает руки, смотрит на происходящее и говорит: в других госпиталях, мол, за такое же время втрое больше машин успевали разгрузить. А здесь, ну понятно же, отчего так долго: форменный бардак. Ну, тут я не выдержал…
– Что натворил? – хмуро спросил военврач Соболев, предвкушая проблему, из которой Жигунова теперь придётся вытаскивать.
– Да ничего особенного, – усмехнулся гардемарин. Сказал ему: «Ну ты и чудак!» На букву М, натурально, да и пошёл с Романцову. Уралец подозвал свою свору, которая за ним шлялась, всё снимала на фото и видео, давай что-то с грозным лицом говорить. Понимаю: настраивает против. Чтобы по возвращении показали, какой он белый и пушистый, гуманитарку привёз, но столкнулся с бардаком из-за доктора Романцова, некогда бывшего завполиклиникой в Тульской области. Я даже представил, что его ручные журналистики понапишут: «Кто доверил такому типу госпиталь!» или «Да он там всё превратил в свою кормушку!» или «Раненые на земле часами без помощи!»
– И что же ты сделал? – поинтересовался Дмитрий.
– Пошёл к Романцову и говорю: так и так, объясните, какая кошка между вами пробежала. Он коротко и рассказал. Что познакомились в молодости с девушкой. Она выбрала его, Аристарх же до сих пор мстит, забыть не может. Ну, я и предложил ему… – Гардемарин усмехнулся и отвёл стыдливо взгляд.
– Что предложил, Денис?! Не томи!
– Дуэль.
– Дуэль, – удивлённо повторил Соболев. – Ты хочешь сказать… между Уральцем и Романцовым?
Жигунов кивнул, сел на койку и заговорил быстрее, взволнованно:
– Да. Я просто не выдержал. Сказал Романцову: «Хватит прятаться. Он вас на глазах у всех в грязь топчет, вы же наш командир, офицер!» А он молчит, глаза отводит. «Что, так и будете до отставки бояться его, как побитый пёс?» – говорю в запале. Вот узнает ваша Алевтина Сергеевна, какой вы трус, так пожалеет, что вас выбрала! И тут как будто что-то в нём щёлкнуло. Он поднимает голову, смотрит на меня сурово: «Если ты хоть словно ещё про неё скажешь, капитан, я тебя шлёпну из табельного. Понял?!» «Так точно, товарищ полковник!» – отвечаю. «Иди, скажи этому…» – приказал мне.
– И что? – заинтригованный, шёпотом спросил Соболев, наклоняясь ближе.
– Я иду к Уральцу. Подхожу и прошу, чтобы нас оставили. Он делает знак, его слуги удаляются. Говорю: «Аристарх Платонович, у вас с Олегом Ивановичем старый счёт. Может, пора его закрыть по-честному?» Он смерил меня взглядом, потом Романцова и спросил: «Что предлагает этот трус?» «Дуэль». «Рехнулся, что ли?» «Не оружейную. Только кулаками. Вы и он. За прачечной есть закуток. Пять минут. Без камер. Без охраны».
– Это был вызов, – пробормотал изумлённый военврач Соболев. – Настоящий.
– Да. Я пошёл с ними, выступив в роли секунданта Романцова, а со стороны Уральца притопал его охранник. Там, за прачечной, как ты знаешь, старая бетонная стена лежит, несколько ящиков кто-то притащил ещё весной. В общем, место удалённое и тихое. Я успел выпросить у фельдшера пару бинтов – чтобы дуэлянты сделали набивки на кулаки. И всё. Молча. Вышли в центр. Я стал между ними, поднял руку: «Сигнал по моей команде». Они кивнули. Я отступил. Секунда – и всё началось.
Соболев затаил дыхание.
– Романцов, несмотря на возраст, двигался быстро. Но видно было: он не дрался с далёкой молодости, да и рыхлый стал. А Уралец – плотный, высокий, а главное, злой, как оса. Работал по корпусу, бил коротко, хлёстко. Но Романцов держался. Ни звука, только дыхание и удары по телу.
– Кто первый сдал?
– Никто. Они оба рухнули. Одновременно. Просто обессилели. Мы с охранником к ним, они показывают: не лезьте, сами. Встали каждый сам по себе. Сели на бетонную плиту. Я подумал: всё, на этом и закончится. Но знаешь, что дальше?
Соболев не ответил. Только смотрел в упор.
– Уралец поднял глаза, посмотрел на Романцова и сказал: «Олег… я не простил теле Алевтину и не прощу. Но ты оказался не тем трусом, за кого я тебя держал. Больше слова от меня дурного не услышишь. Без веской причины». Потом встал, отряхнулся и ушёл со своим охранником
– И что Романцов?
– Сидел, смотрел ему вслед. Потом сказал мне: «Спасибо, Денис». И всё. Вернулся к себе, будто ничего не было.
Соболев подошёл к Гардемарина, молча протянул руку, сжал его плечо.
– Ты редкостный балбес, Денис. Но иногда… как будто из старой книги вышел. Придумал же: дуэль на кулаках!
Жигунов только задорно подмигнул в ответ. Мол, знай наших!