Степан не спал. Уже которую ночь подряд. Сидел на краю кровати, сутулясь, как старик. И слышал, как где-то в доме скрипят доски. Мать ходила. Она очень переживала и за Соню, и за Нину, за Веру Тимофеевну. Для нее не было правых и виноватых. Ей всех было жаль.
Часть 4.
Степан не спал. Уже которую ночь подряд. Сидел на краю кровати, сутулясь, как старик. И слышал, как где-то в доме скрипят доски. Мать ходила. Она очень переживала и за Соню, и за Нину, за Веру Тимофеевну. Для нее не было правых и виноватых. Ей всех было жаль.
Иван тоже не спал. Искал Соню. Он был ненамного старше Степы. Но родители ему позволяли очень многое. Считали, что он серьезнее, надежнее, «не по годам взрослый». Иван всегда был правильным. Сильным. Не только физически, но и внутренне. Степан завидовал. Иногда ненавидел. Но чаще всего восхищался им, как и остальные ребята. Ивана уважали и слушались. Степа всегда мечтал, чтобы к нему относились также. А еще хотелось, чтобы и брат им восхищался.
А Иван в последнее время смотрел на него холодным, тяжелым взглядом. Как и вчера во время обеда. Тогда Степан жевал хлеб и ел щи, не чувствуя вкуса, не поднимая глаз, не задавая вопросов. Притворялся, что все, как всегда. Но не было как всегда. Не могло быть.
— Ты ведь был там, — тихо сказал Иван.
Ложка застыла в руке Степана. Потом он снова стал жевать.
— Не был.
— Степ…
— Отстань.
Иван молчал. Он видел, как брат прячет глаза.
— Я… — начал было Степа, но Иван уже ушел. Стук двери был как пощечина.
Степан знал, что правда где-то в горле, но каждый раз, когда открывал рот, язык словно цеплялся за страх. Теперь, если он расскажет всем, как было на самом деле, у него спросят: «А почему ты молчал раньше?» Спросит отец. Спросит мать. Спросят ребята и взрослые. Спросит Иван… Теперь точно говорить ничего нельзя. Он будет выглядеть трусом не только в своих глазах, но и в глазах окружающих. Не хуже Сони станет изгоем, только без права на прощение. Да и Нина уже придумала другую версию событий, которой все были довольны.
Степан сидел в темноте до тех пор, пока скрип досок не стих. Мать легла спать. Степа укутался в одеяло, но так и не смог сомкнуть глаз. Импульсивное решение все изменить пришло самым неожиданным образом. Стать не трусом, а героем. Заслужить уважение и избавиться от чувства вины. Еще одну ночь полную кошмаров он не выдержит.
Он поднялся, тихо натянул штаны и куртку, не включая свет. Обулся прямо у двери. Мать с отцом уже спали. Иван где-то в округе, шарит по оврагам, по деревьям, по сараям. Никто не заметит, как Степа выйдет из дома.
Степа решил, что возьмет велосипед и поедет туда, где они тогда были. К обрыву. Он не будет звать взрослых. Не сразу. Сначала сам найдет Соню.
Он выкатил велосипед из сарая, стараясь не греметь. Цепь скрипнула, сердце подпрыгнуло. Но никто не проснулся.
Степан выехал за калитку и покатил по проселку, мимо домов с темными окнами. Он крутил педали быстро, словно мог обогнать свой страх, стыд, свою вину. Он не знал, где она. Но он знал, что точно жива. Он просто это чувствовал.
У обрыва он спешился. Велосипед оставил у большого камня и пошел пешком. Следов нигде не было, дождь все смыл.
Он пробрался сквозь кусты вниз. Шел, сквозь заросли. Дальше была низина. Старая балка, поросшая молодыми деревьями. Он шагал наощупь, прищурившись в темноте. Где-то кричала сова. Степан сжал зубы. Было страшно, как никогда. Былая решимость куда-то испарилась.
Он выбрался к зарослям крапивы и вдруг замер. Что-то треснуло впереди. Словно кто-то наступил на ветку. Степан замер.
— Соня? — прошептал он в темноту. Тут же захотелось развернуться и убежать назад. Зря он вообще это все затеял. Пусть про него думают, что хотят. Пусть трусом называют. Пусть гнобят… Поделом…
Но это была не Соня. Перед ним стояла женщина. Незнакомая, в длинном платье, с платком на голове. Лицо бледное, глаза впалые, в руках палка.
— Ты чего тут делаешь, мальчик? — голос хриплый, будто она давно не разговаривала.
Степан отшатнулся, еле сдержав крик. Женщина смотрела в упор. И в этой тишине ночи, в ее взгляде было что-то такое… жуткое…
— Ты тоже ее ищешь, как и все, да? — произнесла она чуть тише. — Девчонку. Или просто заблудился? Пойдем со мной. Помогу тебе выбраться.
У Степана пересохло во рту. Он медленно кивнул и со всех сил бросился прочь. Обратно. Домой. В тепло. В кровать. В безопасность. К своей семье.
Он бежал, не разбирая дороги, ветки хлестали по лицу, корни хватали за ноги. Сердце стучало где-то в горле. Позади никто не гнался. Он несколько раз обернулся. Но страх будто впился в спину когтями.
Он добежал до камня, где оставил велосипед, сел у придорожного куста, пытаясь отдышаться. Земля крутилась под ногами. Грудь жгло.
«Странная женщина. Кто она вообще?»
Глупо было убегать. Но все в нем кричало: беги. Это было как инстинкт. Степан дрожал то ли от холода, то ли от страха. Не разобрать. А потом, когда дыхание стало ровнее, поднялся, сел на велосипед и поехал домой. Героем ему не стать это точно. Но об этой «прогулке» и странной женщине он обязательно расскажет брату. Степа даже боялся представить, что чувствует Соня сейчас совсем одна, в такой же темноте… Он и двух часов не продержался, сдался.
***
Нина лежала на подушке, уставившись в потолок. Иван больше к ней не приходил. Видимо, не поверил. Или просто не захотел. Свой день рождения она встретила в больничной палате. Пришли ребята, поздравили, подарили подарки. Только радости все это не принесло. Нина уже рассказала всем ребятам и взрослым про то, что оступилась на обрыве и никто ее никуда не толкал. У многих возникли вопросы почему же Соня говорила про то, что Нина сама прыгнула. Почему убежала? В конце концов решили, что девочка-подросток испугалась, что ее обвинят в преступление. Что, собственно, и произошло. А там стресс, страх… Вот и убежала. Честно говоря, никто и разбираться не хотел. Все были довольно таким заключением и выводами.
Несмотря на то, что Нине больше ничего не угрожало, Вера Тимофеевна страдала. Михаил с тех пор, как вернулся, после того разговора, ни разу не посмотрел ей в глаза. Вера, узнав «правду» от дочери, начала чувствовать свою вину. Теперь она думала больше о Соне, а не о Нине. Все было сломано: доверие, надежда. Она понимала, что молчание стоило слишком дорого. Но не могла повернуть время вспять. Заставить думать себя трезво. Михаил пока от нее не уходил… Потому что надеялся, что Соня вернется. Он ждал ее в этом доме. Вера это прекрасно понимала. Она пробовала с ним заговорить, извиниться. Но все было бесполезно.
— Прости… — плакала она. — Прости, Миша… Я не знала, как правильно… Я растерялась… Мой мир рухнул. Ты не представляешь, что я пережила.
Михаил молча смотрел на нее сверху вниз. В его руке была заколкаа. Простая, пластмассовая, сломанная. Он нашел ее в комнате Сони.
Вера разрыдалась, упала на колени, схватилась за его ноги, как утопающая. Лицо в слезах, губы трясутся.
— Я не знала, что все так… Я не понимала… Не уследила... Чтобы ты делал будь на моем месте... Если бы не Нина, а Соня лежала там... внизу...
Он не дал ей закончить. Повернулся. Положил заколку на стол и пошел к двери.
— Миша… Миша, стой, не уходи, пожалуйста, — всхлипнула Вера, вставая, шатаясь.
Он остановился в дверях на пару секунд. Но не обернулся. И вышел. Вера осталась стоять в пустой прихожей, будто оглушенная.
Она медленно подошла к столику и взяла заколку. Прошла мимо кухни, остановилась у комнаты Сони. Рука сама легла на ручку, и в груди что-то сжалось.
Комната была пустой. Все лежало на своих местах. Постель застелена. Вера села на кровать Сони, рассматривала заколку. Эту заколку она покупала сама. Просто так. «Пусть ей будет приятно», — говорила тогда себе. Нине в тот день она купила новенькие туфли. И искренне считала, что все справедливо и она не разделяет своих детей на своих и чужих. Ведь Соне нужна заколка, а Нине туфли. Сейчас все внутри горело и ныло. Она не знала, как долго ей еще молиться. Слезы капали на кулак. На заколку. На подушку, где когда-то спала девочка… Но слезами горю было не помочь.
***
Соня брела медленно, она очень устала. Сил почти не осталось. Во рту пересохло. Утро было серым, будто выцвело за ночь. Вода закончилась. Она держала в руке пустую бутылку, надеясь найти ручей, родник, колодец. Хоть где-нибудь, хоть что-нибудь.
Она прошла через заросли, споткнулась, упала, не сразу встала. Сил не было. Тело ныло. Голова кружилась. Соня осталась лежать на траве и закрыла глаза. Задремала. И вдруг услышала шаги. Тихие, но уверенные.
Соня замерла. Бежать она больше не могла. Собравшись с силами все-таки встала. Ее качало из стороны в сторону. «Вот и все», - подумала она. К ней вышла незнакомка. На голове платок, лицо землистое, с резкими скулами. Она смотрела на Соню внимательно, не приближаясь.
— Ты одна тут? — спросила негромко. Голос хриплый, но не злой.
Соня не ответила. Отступила на шаг. Сердце забилось, как у зверька.
Женщина чуть наклонила голову.
— Я видела тебя раньше. Еще тогда, в первый день. Ты ночевала в старом ангаре... Ты, гляжу, живешь тут уже. Ходишь кругами…
Соня наконец выдавила:
— Я не… живу. Я просто…
— Сбежала, — кивнула женщина. — От людей. Такое видно сразу.
Женщина подошла ближе. Соня сжалась, но не убежала. Не было сил.
— Я не сдам тебя. Мне тоже от них прятаться приходилось, — произнесла женщина. — Пошли. У меня есть вода. Хлеб. Суп. И теплая постель.
Соня стояла несколько секунд, будто решая, бежать или довериться. А потом кивнула. Женщина медленно развернулась и пошла. И хоть она не оборачивалась, но шла медленно, будто знала, у девочки почти нет сил. Тропинка уводила все дальше в чащу, где было сыро и тихо. Пахло листвой и дымом. Соня спотыкалась, шаги отдавались болью в висках.
— Почти пришли, — сказала женщина не оборачиваясь. — Тут давно никто не ходит. Можешь не переживать.
Вскоре показалась хижина кособокая, с провалившейся крышей, но с дымом из трубы. На окнах висели тряпки вместо занавесок. Возле двери перевернутый таз и топор, вбитый в чурбак.
Внутри было полутемно, пахло травами и чем-то копченым. На печке булькал котелок. Женщина пододвинула Соне табурет и поставила перед ней кружку.
— Вода. Теплая. Попей.
Соня взяла кружку обеими руками. Они дрожали. Женщина взяла в руке миску и подошла к котелку.
— Я Галина. А ты?
Соня долго молчала. Потом едва слышно:
— Варя, — Солгала Софья. Но Галина кивнула.
— Отдохнешь. Потом расскажешь, если захочешь. Тебе надо поесть горячего.
Галина поставила на стол миску с супом. Соня ела быстро, стараясь не чавкать и не проливать. Галина сидела напротив, наблюдала. На лице у нее читалось полное безразличие.
— Вы одна живете? — спросила ее Соня, закончив есть суп.
— А с кем мне жить? — Галина выдохнула. — Мужа нет. Дети... были.
Она сказала это почти равнодушно. Но что-то в том, как она сжалась, выдало напряжение.
Соня опустила взгляд. Она не хотела знать больше, но женщина продолжила:
—Ты не первая, кто бежит из дома. — Галина сделала глоток. —Помню был один мальчишка лет пятнадцати. Девчонка с синяками, сбежала из дома. Была еще одна, странная, почти не говорила. Я не спрашивала. Мне не нужно.
— А они?.. — Соня осеклась.
— Кто куда. Кто вернулся. Кто не вернулся. — Галина встала и начала убирать со стола. — А одна… одна осталась. На зиму. А весной… пропала.
— Пропала? — тихо переспросила Софья.
Галина пожала плечами.
— Просто однажды ушла.
Соня сглотнула.
— А вы искали?
Галина покосилась на нее, усмехнулась уголком рта. Эта усмешка почему-то показалась Соне неуместной.
— Я никого не ищу... Давно... Потому что...
И в этот момент что-то скрипнуло. Не дверь, не половица. Будто дерево или куст снаружи. Галина замерла. Прислушалась.
— Кто-то пришел? — прошептала Соня. — Вы сказали, что тут никого не бывает…
Женщина медленно подняла палец ко рту.
— Тссс...
Соня замерла, затаив дыхание.