Из воспоминаний отставного генерал-майора Константина Антоновича Маньковского
Немногим известно происшествие, случившееся 16-го ноября 1846 года в Ковне, происшествие, по праву принадлежащее истории, так как в этот день жизнь Государя Николая Павловича подвергалась опасности.
Около трех часов пополудни этого дня неожиданно прискакал в Ковно фельдъегерь и объявил, что "вслед за ним будет Государь, и, не останавливаясь, проедет далее", а потому приказал на почтовой станции, чтобы "лошади переведены были немедленно за реку Неман, в местечко Алексоту".
Тогда еще существовала здесь граница, и как в Ковне, так и в Алексоте, местечке, расположенном на левом берегу Немана, против Ковны, были таможни, а переправа через эту реку, когда мост был разведен, равно как и самый мост, находились в ведении "особой команды", имевшей пребывание в Алексоте, следовательно подведомственной управлению Царства Польского.
В 1846 году, еще в начале ноября, наступили сильные морозы, а в этот день лед шел по Неману густыми массами, так что мост был снят и на обоих берегах реки уже были приготовлены доски, сбитые по две вместе, из которых делалась обыкновенно каждый год "настилка по льду для пешеходов", как только льдины сопрутся и Неман станет.
Эти-то доски, как увидим ниже, и спасли нас от страшного бедствия, хотя, быть может, тогда никто этого и не заметил, кроме меня, действующего лица, как в этот, так и в следующее дни - дни, для меня слишком памятные.
Лавируя среди льдин, ходил между тем целый день по Неману на шестах паром и на нем перевезли в Алексоту всех почтовых лошадей под царские экипажи, а также фельдъегерские перекладные. "Мостовая команда" Алексоты славилась искусством в переправах; мы даже часто изумлялись ее необыкновенной ловкости и не раз видели, как несколько человек этой команды, огромную 4-х-местную карету, со всем багажом, с высокого, отвесного берега, спускали на паром по двум доскам, подложенным под колеса, придерживая только экипаж за веревки, привязанным к задней оси.
Кто же после этого мог думать и воображать, что эти-то самые люди не сумеют переправить благополучно коляски Государя.
Но кроме шедшего льда, приходилось сладить еще с другой бедой: берег замерз сажени на две или на три и чтобы пристать парому к берегу, надо было или прорубить весь этот лед, еще довольно тонкий, или настлать на нем доски, чтобы сделать проезд до парома более прочным и благонадежным.
Команда избрала последнее средство и решилась на это еще потому, что, по уверению фельдъегеря, Государь должен был приехать вслед за ним и не было времени заняться рубкой льда. Просто по льду постлали доски и как по ним перевели на паром до 40 почтовых лошадей и перевезли несколько перекладных, то настилка эта показалась вполне надежной и пока было светло, можно было надеяться, что все обойдётся благополучно.
Но вот проходит пятый, шестой час; проходит девятый и десятый, а Государя все нет да нет. Полицмейстер, старик, полковник Магнушевский, на своем белом коне, давно отправился к въезду в город, навстречу Государя, и не знает что делается на Немане. Губернатор (И. В. Калкатин), военные и порядочное число жителей стояли у таможни, а тут же за рогаткой была и переправа, у которой поставлено было человек 60 солдат местного батальона, для спуска экипажей на паром.
К несчастью, незадолго до проезда в этот раз Государя через Ковно, я получил предписание, в котором было сказано, что "Его величеству неугодно, чтобы жандармы, во время проезда государя императора, подходили близко к царскому экипажу или к его особе". Что тут делать?
На часах пробило, наконец,11; ночь темная, по Неману, белея, густо и быстро несутся огромные льдины. Зажгли несколько смоляных бочек на обоих берегах, но они не освещали середины широкой реки. "Неужели государь решится переезжать теперь, ночью, Неман, когда идет такой густой лед?" - говорю я губернатору.
- Переедут, - отвечает мне К. (здесь Иван Степанович Калкатин), не любивший слушать посторонние замечания.
"Государь проезжает не останавливаясь; встречи нет, а нам не велено не приближаться. Как тут предупредить князя А. Ф. Орлова, что переправа опасна? А губернатор этого не думает и, конечно, не скажет ни слова". Как бы предчувствуя беду, я думал уже ехать на первую от Ковны станцию и сказать князю Алексею Фёдоровичу, что "по Неману идет густой лед, мост разведен и что лучше бы переночевать в Ковне".
Но как ехать? Ни одной почтовой лошади на станции, все переведены за Неман, а на своих, успею ли? Притом я мог встретить Государя уже на дороге и останавливать экипаж было неловко. Но подъехав к берегу, сам же Государь увидит какова переправа, а, наконец, быть может, мне удастся подойти незаметно к шефу.
Подумав все это, я решился ждать невдалеке от берега, спрятавшись в толпе.
Наконец, раздалось: "Едет, едет". Полицмейстер показался верхом, а за ним и царская коляска. Подъехав к берегу, коляска остановилась и мигом стали выпрягать лошадей, что, как известно, делалось очень скоро, так как стоило только снять постромки с крючьев. Сидевший на козлах спереди человек не слезал, а тот, который сидел сзади, соскочил и объявил, что "Государь спит".
Коляска оставалась закрытой и даже фартук в ней был застегнут. Водворилась тишина. Под влиянием приказаний "не приближаться и не показываться", я стоял в толпе на террасе у старого костела, тут же против таможни, и снял даже каску, чтобы мой белый султан не был замечен; но, удивляясь, что коляска остается закрытой, что Государь не выходит, и видя, что лошадей уже выпрягли, солдаты берутся уже за колеса и рессоры, чтобы спускать коляску на паром, я пустился бежать к берегу; но мне приходилось пробежать шагов пятьдесят по террасе назад и затем спуститься с нескольких ступенек от костела вниз, ступенек крутых и скользких, с натоптанным на них снегом и неровных.
Я скользил, сбрасывал калоши и шинель, пробивался сквозь толпу, но уже было поздно.
Лишь только царская коляска вкатилась на доски, положенные на льду, между берегом и паромом, окруженная 60-ю человеками солдат и несколькими офицерами, лед, не выдержав всей этой тяжести, треснул; вместе со льдом осела настилка, вокруг коляски выступила вода, колеса правой стороны попали между разошедшимися досками, экипаж вдруг нагнулся на правую сторону и в толпе раздался крик: "Государь тонет".
Можете себе представить, - эту страшную минуту, картину, освещенную догоравшими огнями: эти глыбы льда, с шумом несущиеся по быстрой реке и задевают даже паром и берег, где стояла погнувшаяся на бок царская коляска, все еще закрытая и застегнутая; солдаты и офицеры, по грудь в воде, поддерживают экипаж; крик нескольких голосов: "Люди назад! Открыть коляску!". Голос князя Орлова: "Господа, Государь здесь".
Все это, хотя этому минуло уже 23 года, я вижу и слышу еще сегодня, как страшное виденье.
Можно тоже себе представить положение губернатора и каждого, на чью долю приходилась хотя бы частица ответственности: одни, совсем растерявшись, стояли неподвижно, с выражением ужаса на лицах; другие засуетились, заметались и, не зная, что делать, ничего не делали; но вдруг, опомнившись, покамест открывали коляску, я схватил за руки двух стоявших вблизи меня солдат и, подозвав еще нескольких, указал им на лежавшие тут, упомянутые выше, сбитые по две вместе доски.
По моему приказу солдаты живо начали таскать эти спасительные доски, подкладывать их под экипаж и устилать ими дорожку, через выступившую воду, от берега до самой коляски; одну же из них я приказал положить концом в открытые уже дверцы коляски, с левой стороны, на которой был Государь.
Коляска так сильно нагнулась на правую сторону, что когда ее открыли, князь Орлов казался сидевшим, по крайней мере, на аршин ниже государя.
Наконец, можно было вздохнуть свободнее. Коляска не погружалась глубже и не опрокидывалась. Государь встал и, поддерживаемый под руки солдатами и офицерами, ступил на тот конец доски, который лежал в дверцах, сошел по ней благополучно до устроенной из прочих досок дорожки и дошел невредимо до берега, не замочив даже ног. Затем, таким же образом вышел и князь Орлов.
Хотя все мы ожидали, что многим из нас порядочно достанется, но когда мы увидали Государя на сухом берегу и вне всякой опасности - страх был забыт. И что же, вместо заслуженной грозы, мы только услышали слова:
- Ай да переправа. Полицеймейстер, как же вы мне сказали, что переправа хороша? Что отвечал тогда Магнушевсюй и куда девался губернатор я не слышал и не видел.
- Где моя шкатулка, - спросил затем Государь, - подать сюда шкатулку.
Из таможни или из парома принесены были веревки; их привязали к задним рессорам коляски; солдаты дружно взялись за концы и через несколько минут она стояла уже на сухом берегу. "Хорошо, спасибо, ребята", - сказал Государь солдатам и, не говоря затем ни с кем ни слова, пошел назад от берега, по улице, ведущей к плацу; прошел мимо дворца и направился к почтовой станции.
В молчании и, Бог ведает, с каким волнением в груди следовали позади и губернатор, и мы все, - военные.
В Ковне, недалеко от Немана, на плацу, стоит старинное здание, бывшая ратуша, с высокой башней. Эта ратуша переделана была на так называемый дворец, помещение, в котором обыкновенно останавливались проездом Государь и другие высокие особы. Предвидя ночлег, я заблаговременно послал начальника жандармской команды, с приказанием "распорядиться освещением лестницы в комнатах этого дворца", к счастью, теплых, и когда государь шел мимо, все уже было готово.
Батальонный командир, видя, что Государь не заходит во дворец, подошел и сказал: "Ваше величество, здесь помещение", но Государь отвечал: "Не хочу" и пошел далее на почтовую станцию, находящуюся в нескольких шагах от дворца; но в ней было темно, холодно, пусто и не чисто, так как смотритель с лошадьми был за Неманом; оставалась одна сонная служанка, которая, услышав что кто-то взошел и требует огня, стала раздувать головешку, чтобы зажечь сальную свечу; государь, простояв несколько секунд на пороге, отвернулся и пошел назад во дворец, у подъезда которого, между колоннами, заметил стоявшую в гражданском мундире личность.
- Кто это, - губернатор? - спросил Государь.
- К несчастью, ваше величество, - отвечал, кланяясь, Калкатин.
- Что такое, губернатор?
- К несчастью, губернатор, ваше величество.
Тогда, оглянувшись и увидев Магнушевского, Государь подозвал его и, обратясь к Калкатину сказал: - У вас полицеймейстер... он мне сказал, что переправа хороша, - и, отвернувшись от обоих, пошел вверх по лестнице.
Наш шеф не поместился с Государем во дворце, хотя обширном, но где бы он не мог иметь отдельной спальни, а занял помещение в маленьком флигеле, дворцу же принадлежавшем. Со сжатым сердцем и, признаюсь, не без страха, пошел я к Орлову. Приняв от меня рапорт, он сердито бросил его на стол; но я хорошо его знал и, пользуясь тем, что он ко мне благоволил, я всегда говорил с ним смело; а тут мне предстояло оправдать и себя и других; и потому, не запинаясь и, несмотря на его сердитый вид, я сказал ему:
- Ваше сиятельство, здесь никто не виноват, что случилось это несчастье: ведь переправа в ведении начальства Царства Польского: здесь граница, таможня, за рогатку которой никто из нас перейти не имел права, а потому мы не имели возможности ни вмешиваться в устройство переправы, ни удостовериться в ее благонадежности: притом, кто же мог предполагать, что в виду такой переправы его величеству не угодно будет выйти, по крайней мере, из экипажа.
Алексей Фёдорович выслушал меня спокойно, лицо его прояснилось, и он сейчас же пошел к Государю, сказав мне, улыбаясь: - Ты мне пришли своего человека и постель, у меня ничего нет.
Не все, конечно, спали спокойно в эту ночь тревоги и страха. Губернатор был в отчаянии; нам всем было и совестно, и досадно. Переправа, конечно, была "не наша", но как не предупредить Государя, что "она опасна" потому уже, что шел лед и что поэтому "необходимо выйти из коляски". Губернатор стоял возле коляски, с рапортом в руках; как было ему этого не сделать?
Государь приказал князю Орлову объявить начальнику XII округа путей сообщения, имевшему с управлением пребывание в Ковне, что "переправа и мост на Немане поступают отныне в его ведение, и чтобы к утру переправа была готова".
Нарядили солдат из местного батальона, в несколько часов прорубили лед у берега, сделали пристань для парома, вполне исправную, и к шести часам утра все было готово, а тут и река очистилась ото льда. Часу в шестом, когда было еще темно, я поехал посмотреть на эти работы, а затем к дворцу, из которого вскоре вышел князь Орлов и, сев в мои сани, приказал везти себя к переправе.
Удостоверившись в ее исправности, он возвратился во дворец, где и оставался до полного рассвета; затем, спускаясь с лестницы и увидев меня: - Пойди, надень сюртук и приди сюда, - сказал он мне, - поедешь в Варшаву, а мы возвратимся в Петербург, да пошли ко мне почтового чиновника.
Через четверть часа почтовый чиновник, командированный для заготовления лошадей, получил приказание "отправиться обратно в С.-Петербург передовым", так как фельдъегеря не было, а я, надев сюртук и саблю, с фуражкой в руках, стоял в большой зале дворца, через две комнаты от спальни императора.
Прошел, быть может, час. Вдруг растворилась дверь и князь Орлов, искавший меня, вошел поспешно и сделал мне знак рукой идти за ним. Мы вошли в комнату, соседнюю со спальней и князь Орлов, указывая мне место посредине, против ее отворенных дверей, сказал: - Жди здесь. Я ожидал довольно долго и слышал, как Государь два раза звал своего камердинера: "Малышев". Государь в это время писал.
Наконец, Государь показался и, остановясь в дверях, сделал мне знак головой "подойти". В эту минуту Орлов выпрямился и стал вправо от меня, руки по швам. Государь держал в руках два письма, и когда я, поклонясь, подошел, сказал мне: - Прошу вас поехать в Варшаву и отвезти это письмо моему сыну; да скажите ему, чтобы он был осторожен на этой переправе, а это письмо отдайте брату, Михаилу Павловичу.
Кланяйтесь от меня фельдмаршалу Паскевичу и расскажите ему, что здесь со мною случилось. Скажите ему, что я к нему не пишу, потому что тороплюсь назад в Петербург.
Когда Государь возвратился в свою спальню, Орлов подошел ко мне и с обычными своими жестами руками сказал вполголоса: - Скажи фельдмаршалу, что это его переправа.
Не успел я еще выйти из этой комнаты, как Государь опять вышел из своей спальни и, потирая руки, подошел с Орловым к столу, на котором приготовлен был чай.
Здесь место сказать, почему тогда Государь так неожиданно предпринял поездку в Варшаву: великая княгиня Елизавета Михайловна, бывшая в супружеств за герцогом Нассауским, скончалась и великий князь Михаил Павлович, бывший по этому случаю за границей, на обратном пути остановился в Варшаве, кажется, в ожидании прибытия туда печального кортежа с останками своей дочери.
Сначала проехал в Варшаву Наследник Цесаревич Александр Николаевич, а затем и сам Государь Николай Павлович пожелал неожиданно посетить опечаленного брата.
Получив, как выше сказано, из собственных рук его величества письма, а от князя Меншикова (сына) курьерскую подорожную, а также сто червонцев на прогоны, я переправился через Неман на вполне уже исправном пароме, около 11-ти часов утра, а как въезд по Варшавскому тракту, в ожидании высочайшего проезда, почтовые лошади и перекладные для фельдъегерей стояли впереди почтовых станций на шоссе готовыми, то, объявляя везде, что "Государя не будет", я только пересаживался из одной перекладной на другую и скакал истинно по-курьерски, так что в первом часу пополудни на другой день, т. е. в сутки с небольшим, сделав 375 верст, я был уже в Варшаве, в Брилевском замке, сначала у Наследника (Александр Николаевич), а потом у Михаила Павловича.
На доклад мой цесаревичу, при вручении письма, что "его величеству угодно было возвратиться из Ковны в С.-Петербург и прислать меня с письмами курьером", его высочество, с крайним беспокойством, спросил меня: - Что? Что случилось?
И когда я рассказал о происшествии на Немане и успокоил цесаревича на сделанные мне вопросы, что "Государь совершенно здоров и не замочил даже ног", присовокупив, что имею письмо и к великому князю Михаилу Павловичу, его высочество приказал "провести меня скорее на другую половину замка".
Всегда говорили, что великий князь Михаил Павлович никогда не носил халата; я, однако ж, застал его в легком бухарском халате, накинутым на плечи, одетым, впрочем, в полную форму, кроме мундира, с орденами на груди. Приняв письмо и выслушав мой доклад, великий князь сказал: - Я так и думал, что что-нибудь случилось.
Затем я отправился в Лазенки, к фельдмаршалу Паскевичу, который в полной форме ходил по зале с князем М. Д. Горчаковым и передал ему слова государя и князя Орлова. Порасспросив меня о подробностях происшествия, фельдмаршал с князем Горчаковым пошли пешком в Брилевский замок, к наследнику. Я следовал за ними. На улице к ним присоединилось несколько генералов и штабных.
Меня расспрашивали и я всем повторял одно и то же. Кто-то из адъютантов сказал мне: "Запишитесь в дежурстве, где вы остановились", и я, исполнив это, отправился в Краковскую гостиницу отдохнуть после двух ночей, проведенных без сна и после ломки, испытанной при переезде из Ковны в Варшаву, на перекладных, в одни почти сутки, по шоссе, то скользкому, то занесенному снегом, большей частью, на колесах.
В первый раз в жизни я был в Варшаве и думал провести там несколько дней, но едва наступили сумерки, прискакал казак, с приглашением к князю М. Д. Горчакову. Еду и получаю приказание: "Отправиться сейчас обратно в Ковно и объявить на станциях, чтобы лошади были везде готовы для наследника, так как его высочество сегодня же вечером выезжает в Петербург; а на последней станции, не доезжая Ковны, или в местечке Алексоте, если переправа на Немане затруднительна, приготовить для его высочества ночлег; в Ковне же указать цесаревичу то место, где коляска Государя провалилась (собственные слова князя Горчакова)".
Поскакал я опять на курьерской тройке и на другой день, вечером, остановясь на последней станции, не доезжая Ковны, приготовил для его высочества ночлег; но как цесаревич, вскоре за мной прибывший, пожелал "следовать далее", то и я поехал вслед за его экипажем; когда же, во время переправы через Неман, на пароме, наследник вышел из коляски, я подошел и указал место, где случилось происшествие.
Этим, оканчивая описание случая, не имевшего, благодаря Бога, никаких несчастных последствий, я не могу не упомянуть о самоотвержении, не помню какого полка, поручика Кардиналовского, который, видя, что коляска валится на бок и государю грозит опасность, стал ее поддерживать изо всех сил и сам провалился по шею в воду.
Еще два других офицера, с несколькими солдатами, тоже были по пояс в воде, что сам Государь заметил, и я, по приказу князя Орлова, подал "о них записку". Они тогда же получили награды. В память же счастливого исхода этого случая упразднённый древний костел, вблизи которого все это случилось, переделан в православную церковь.
На всех нас, служивших в то время в Ковне, это происшествие, весьма естественно, должно было произвести самое тяжелое впечатление; но мы, военные, утешали себя тем, по крайней мере, что нам одним принадлежала честь и слава спасения Государя от несомненной опасности и сам Государь сказал, как передал мне князь Орлов: "Если бы не военные, то было бы плохо".
Другие публикации:
- Переправа государя императора Николая I через Неман в 1846 году (Приказ по 5-й пехотной дивизии 2-го декабря 1846 г. № 187, г. Вильно)
- Вошедший офицер оказался совершенно юным прапорщиком (Из воспоминаний инженер-генерал-лейтенанта Е. А. Егорова)
- Не успели орудия перейти мост, как перед виновниками маневра явился Государь (Из рассказа М. Нагорнова)