Из рассказа М. Нагорнова
В октябре 1835 года, под Брест-Литовском, Государь производил смотр и линейное ученье войскам 2-го пехотного корпуса, не в полном его составе. Из артиллерии находилась там только 2-я конно-артиллерийская рота полковника Бобылева и 6-я артиллерийская бригада.
Я тогда служил в ней адъютантом, и почти безотлучно находился при бригадном командире, полковнике Гинцеле (Александр Карлович), в Свите Его Величества. Здесь мне привелось быть свидетелем эпизода, глубоко врезавшегося в мою память.
С нетерпением ожидали мы наступления 7-го и 8-го октября - дней, назначенных для высочайшего смотра и ученья. Первый прошел великолепно: Император остался совершенно доволен всеми войсками и благодарил их в самых милостивых выражениях.
Началось линейное ученье. Почти в самом его начале, Государь приказал 2-й батарейной батарее, которой командовал капитан Карабановский, наступать фронтом, не помню, на какую-то деревушку, с тем, чтобы, подойдя к ней на известное расстояние, открыть огонь залпами из всех 12-ти орудий.
Как теперь вижу перед собой эту чудную, могу сказать без хвастовства, знаменитую батарею; этих закаленных в боях людей, рослых, крепко сложенных, с самой воинственной наружностью.
На киверах у офицеров и солдат особые знаки за отличие в сражениях: "за храбрость" этой батарее были даны две серебряные трубы, хотя в пешей артиллерии не полагалось никаких музыкальных инструментов, кроме барабанов. Офицерам были пожалованы, кажется, за последнюю турецкую кампанию, золотые петлицы на воротники мундиров.
Батарея двинулась вперед стройно и быстро. Местность была ровная. Недалеко от позиции, на которой, по глазомеру, следовало артиллерии остановиться и открыть огонь, поперек всего пути проходил неглубокий ров, шириной от трех до четырех аршин, а с правой стороны - мост через него на проселочной дороге, ведущей в деревню.
Случайно находился в это время при батарее начальник 2-й артиллерийской дивизии, генерал-майор Федоренко (Петр Иванович), не принимавший, однако, непосредственного командования в ученье, так как здесь была в сборе не вся его дивизия.
Он слышал приказ, отданный Государем, но, завидев впереди ров и мост, вздумал произвести импровизированный маневр, т. е. обойти "непреодолимое", по его мнению, препятствие. Скомандовав: "справа в одно орудие", генерал сам повел батарею.
Два слова о личности генерала. Это был человек лет шестидесяти, далеко не воинственной наружности, но в высшей степени хладнокровный и храбрый в сражениях. Пехотинец, отчаянно-плохой наездник, тяжело сидел, уж, конечно, не на бойком коне. Шляпу по форме он всегда носил чуть не на затылке.
Говорил с сильным малороссийским акцентом, жестоко ударяя на букве О. Отданное ли экспромтом приказание ближайшего и строгого по службе начальника, - таким считался Федоренко, - или другие соображения были тому причиной, только капитан Карабановский не сделал никакого возражения.
Не успели еще все орудия перейти через мост, как перед глазами виновников маневра является Государь. Под ним была великолепная вороная лошадь; лицо Императора казалось несколько сердитым.
После уже мы узнали, что он был рассержен каким-то беспорядком в пехоте: командиру одной бригады, генерал-майору Богданову-Калинскому (Варфоломей Андреевич) сделал выговор и выслал из фронта. Если память меня не обманывает, то в вечернем же приказе этот генерал был переведен во внутреннюю стражу.
Увидев Государя, не только Федоренко и Карабановский, но даже субалтерн-офицеры (младшие офицеры) и простые артиллеристы инстинктивно поняли, что дело неладно.
- Что это? Что вы делаете? Кто приказал? - раздались звучные, гневные слова Государя.
- Ваше Императорское Величество, - начал Федоренко, подняв руку к шляпе, почти закрывая лицо свое ладонью, точно желая укрыться от солнца, - встретилось непредвиденное, непреодолимое препятствие и я...
- Где вы видите препятствие? В этой канаве, что ли? - прервал Государь, и в то же мгновение, дав шпоры своей лошади, перескочил ров, сделал обратный скачок и продолжал: - Я не люблю, когда умничают без толку. Я приказал вам наступать фронтом, быстро, а не терять время по пустякам. Как вы смели меня не послушать и переменять мои распоряжения?
- Ваше величество, - снова заговорил Федоренко, - препятствие, о котором…
- О котором не смейте мне более говорить, - я вас предупреждаю! Хороша артиллерия, если будет останавливаться перед всякой канавой! Это ни на что не похоже! Это срам! Какие вы артиллеристы? Вам это не пройдет даром: батарейный командир, извольте отправляться под арест!
Произнеся эти последние слова, Государь ускакал. Пыль взвилась из-под копыт лошадей. Скоро она рассеялась и многим из нас показалось, что также рассеялись и наши мечтания об ожидаемых наградах. Однако, главный, после Федоренки виновник постигшего нас несчастного случая, капитан Карабановский, не разделял, по-видимому, общего мнения.
Проезжая в вагенбург, хотя видимо взволнованный и расстроенный, он сказал одному офицеру: "Сегодня же вечером я буду подполковником". Должно быть, капитан Карабановский лучше нас знал сердце Государя.
Между тем линейное ученье продолжалось. 4-й батарейной батарее представилось несколько благоприятных случаев выказать с самой выгодной стороны свои качества: отличное знание артиллерийского дела, быстроту в движениях и ловкость в стрельбе.
От внимания Государя не укрылось, что люди этой батареи "молодцы" в полном смысле слова, а лошади в отличном теле и хорошо объезжены. Линейное учение кончилось; многочисленная, блестящая свита собралась около Государя.
Тут были: фельдмаршал граф Паскевич, Чернышев, шеф жандармов граф Бенкендорф, князь Горчаков и граф Берг - будущие фельдмаршалы; несколько корпусных командиров, иностранных офицеров и посланников, в числе последних, конечно, неизбежный граф Фикельмон в своем белом мундире.
Не ручаюсь за свою память, а потому не смею сказать, кто именно из иностранных принцев находился в это время тоже в свите нашего Государя, но что здесь был хоть один немецкий принц, и вернее всего, прусский - это почти не подложит сомнению. По принятому обыкновению, после смотров, маневров и учений, к государю являлись, для выслушания его замечаний, все главные начальники действовавших отдельных частей войск.
Государь сделал обзор произведенного учения. В самых милостивых выражениях он благодарил всю кавалерию, сказав, между прочим: "Уланы и гусары молодцы, в полном смысле слова. Конною артиллерией я особенно доволен и не могу ею достаточно нахвалиться. Полковник Бобылев из глаз моих угадывал, чего я хочу. Про пехоту, к сожалению, не могу сказать того же: в пешей артиллерии не исполнили даже личного моего приказания".
Не успел Государь произнести последних слов, как внимание его и окружающих было привлечено каким-то необычайным движением и колебанием лошадей в стоявшей напротив его группе всадников. Из среды ее продирался вперед, расталкивая соседей, стоявший до сего в задних рядах свиты, генерал Федоренко.
На лицах всех изобразился чуть не ужас. Густые брови фельдмаршала Паскевича нахмурились; взгляд военного министра, князя Чернышева, хотел, казалось, пронзить дерзкого, осмелившегося прервать речь Монарха. Но храброго Федоренко, решившегося на смелый, быть может, последний в своей жизни подвиг, уже не могли остановить, пожалуй, и настоящие громы и молнии.
Бледный как смерть, с поднятою к шляпе рукою, он почти мгновенно очутился лицом к лицу с Государем.
- Что вам угодно? - строго спросил Император.
- Ваше императорское величество, - отвечал Федоренко, слегка дрожащим голосом, - осмеливаюсь доложить вам, что препятствие, по, которому артиллерия не могла перейти рва, было непреодолимо...
Государь прервал речь генерала: - Ваше препятствие вздор! - сказал он, - вы сами это видели. Я не хочу более о нем слышать. - Ваше величество, осмеливаюсь объяснить вам, - начал было снова Федоренко, но Государь не дал ему кончить: - Я вам приказываю, сударь, молчать! Я не намерен более слушать ваших пустых отговорок! - строго произнес Император, сопровождая слова эти движением, которое показывало, что он желает продолжать свои прерванные замечания войскам.
Из сотни лиц, не нашлось бы, я думаю, ни одного, кто осмелился бы, после этих суровых слов Императора Николая Павловича, возвысить свой голос. Но неукротимый генерал Федоренко почувствовал и понял в эту критическую минуту, что наступил миг, который должен решить всю его будущность. Побледнев, если можно, еще более, взволнованным, почти раздирающим, но громким голосом он вскричал:
- Государь, прошу меня выслушать!
Этот дерзкий возглас поразил ужасом всех присутствующих. Государь как будто вздрогнул; из глаз его блеснул гнев; брови его нахмурились. С секунды на секунду все ждали бури, зная вспыльчивость Государя. Но он переломил себя и громко, звучно и спокойно произнес:
- Извольте говорить.
Из груди генерала Федоренко вырвалось спертое дыхание, точно она освободилась от давившей ее страшной тяжести. Переведя дух, он начал:
- Ваше Императорское Величество изволили прогневаться, что 4-я батарейная батарея 6-й бригады не исполнила вашего приказания и остановилась перед дрянной канавой. Никто не виноват в том, кроме меня одного.
Я вообразил себе, что на ученье дозволяется принять и "пустое" препятствие за "непреодолимое", и что не мешает, поэтому сделать лишнее построение. Вот почему я и повел батарею в обход по мосту.
Но как вы могли подумать, Государь, что такая артиллерия, как ваша, не перейдет, когда захочет, такого дрянного рва? Разве мало походов мы сделали? Разве такие препятствия переходили? Эта батарея была за Дунаем; она перешла Балканские горы!
Есть ли у кого больше наград от вас, Государь, полученных, как у четвертой батареи? На киверах у нее знак отличия за турецкую кампанию; вы пожаловали ей серебряные трубы за храбрость, офицерам золотая петлицы на мундиры. Я сделал много походов, был в куче сражений и, по совести говорю, не видел людей храбрее!
По мере приближения к концу этой смелой и красноречивой защиты лицо Государя прояснялось: видимо он был тронут. Нет сомнения, что удачно вызванные генералом воспоминания о недавних, славных событиях более всего содействовали к тому, чтобы изгладить последние следы неудовольствия Государя.
При последних словах Федоренко, Государь протянул ему руку и совершенно ласковым голосом сказал: - Ну, полно, довольно, - я больше не сержусь ни на тебя, ни на твоих храбрых артиллеристов. Беру свои слова назад, - помиримся.
Полагаю не лишним сказать в заключение, что вечером был подписан высочайший приказ, которым генерал-майор Федоренко производился в генерал-лейтенанты, а капитан Карабановский в подполковники. Большая часть офицеров нашей бригады была награждена и в том числе пишущий эти строки.