В Подгоры я приехал затемно. Холодный сентябрьский воздух пах прелой листвой и чем-то металлическим — будто сама заря наточила ножи о камни. Этюдник поставил на краю оврага, откуда открывался дивный вид: Волга внизу еще спала, укутавшись сизым туманом, а небо на востоке уже начинало розоветь, как щека спящего ребенка.
Только успел положить первый мазок — услышал странный гул. Земля заходила под ногами, точно перед землетрясением. Оглянулся: из-за поворота дороги, медленно, как лавина, двигалось стадо. Не двадцать, не тридцать — сотня рогатых голов. Без пастуха, без собаки, без единого звука.
Сначала подумалось — мираж. Рассветные миражи бывают, особенно на голодный желудок. Но вот уже передние быки вплотную подошли, обступили полукольцом. Самый крупный — черный, с шерстью в застывшей грязи — наклонил голову и ткнулся мордой в палитру.
— Не трогай, — прошептал я, — там кобальт…
Он фыркнул. Горячий пар из ноздрей размазал синюю краску по белилам.
Остальные стояли молча. Глаза — влажные, огромные, с желтыми прожилками — смотрели без выражения. Но в этой пустоте читалось что-то древнее, дочеловеческое. Будто они решали: признать ли меня частью пейзажа или растоптать, как случайный куст.
— Хорошие коровки… — пробормотал я, чувствуя, как кисть дрожит в руках.
Черный бык вздохнул — так громко, что вздрогнули тюбики в ящике. Потом развернулся и пошел прочь. Остальные — как по команде — потянулись за ним. Через десять минут от стада остались лишь клубы пара да глубокие следы на траве.
Дописывал утренний рассвет уже трясущимися руками. Солнце, поднявшееся над Волгой, было теперь желтым и наглым — ни капли утренней робости. А на краю этюда, в самом низу, сам того не планируя, оставил отпечаток — коровий нос в кобальте.
P.S. Пока этот этюд висел у меня на стене мастерской, знатоки хвалили «смелую фактуру» в нижней части. А я-то знаю: это не фактура. Это автограф тех, кто был здесь до нас. И, возможно, останется после.
— Николай Лукашук
(Записки с натуры. Самара, 1997 г.)
