Глава 63
Главврач Вежновец провёл в клинике почти три часа. Именно столько заняла операция по удалению воспалившегося аппендикса. Точнее, само хирургическое вмешательство, поскольку обошлось без перитонита, продолжилось намного меньше, но потребовалось сначала немного подождать, пока освободится операционная, затем подготовить пациентку, после убедиться, что она благополучно вышла из общего наркоза, и её состояние стабильно, и ему ничто не угрожает.
Всё это время Иван Валерьевич, к огромному удивлению медперсонала клиники имени профессора Земского, ни разу не показал, кто тут главный. То есть не отдавал распоряжений, не пытался вмешиваться в работу хирургической бригады, не давал советов, – вёл себя, одним словом, как законопослушный сопровождающий, покорно ожидающий результатов работы медиков.
Когда Нина Геннадьевна Горчакова вышла из операционной, Иван Валерьевич даже поднялся из пластикового кресла, подошёл к ней и спросил немного нервно:
– Как её состояние?
Заведующая отделением хирургии, немного озадаченная уравновешенным и тактичным поведением Вежновца, подробно рассказала ему о том, что было сделано, хотя и понимала: большой нужды в этом нет, главврач прекрасно знает, как выглядит проведённая процедура. Она лишь добавила, что пациентке, поскольку перитонит не обнаружили, была проведена лапароскопическая аппендэктомия.
– Это малоинвазивный метод с использованием эндоскопического оборудования… – попыталась пояснить Горчакова на всякий случай, но Вежновец только слабо улыбнулся ей:
– Нина Геннадьевна, у меня был инфаркт, а не черепно-мозговая травма, и виды современной аппендэктомии мне знакомы.
– Простите, я не хотела…
– Ничего, всё нормально, – он неожиданно протянул руку и пожал коллеге предплечье. Совсем незаметно, чуть-чуть, но получилось настолько по-дружески и абсолютно неестественно для главврача, что Горчакова зарделась, словно красная девица. Заметив это, Иван Валерьевич поспешил убрать руку и сунул ладонь в карман.
– Вы присмотрите за ней, пожалуйста, – сказал он. – Не знаю, когда в следующий раз смогу сюда приехать, потому что… – главврач хотел было добавить, что не желает лишний раз встречаться лицом к лицу с госпожой Мороз, которая явно наводит тут свои порядки, не думая о грядущем возвращении Вежновца. Но промолчал. Ни к чему настраивать Горчакову против «новой метлы». Мало ли… Вдруг вернуться не получится, а дружеский разговор с бывшим главврачом испортит отношения Нины Геннадьевны с новым начальником.
– Вы можете навестить вашу подругу, она уже пришла в себя, – сказал вдруг Горчакова, видя, что Иван Валерьевич собирается уйти.
– Кто вам сказал такое? Мы не друзья вовсе, – поспешил заметить он. – Эта женщина просто стояла около моего дома, ей стало плохо, я заметил это… и вот, привёз сюда.
– Вы совершили благородный поступок, коллега, – искренне сказала Горчакова, сама удивляясь тому, что произносит эти слова Вежновцу, а не кому-либо другому. Человеку, который привык заведующим отделениями нервы на кулак наматывать, чтобы потом играть на них, как на арфе, свои витиеватые мелодии.
Иван Валерьевич вдруг смутился.
– Так на моём месте поступил бы каждый порядочный мужчина, – ответил он, помолчал и спросил: – В какой она палате?
– Пойдёмте, я вас провожу.
– Ну что вы, сам найду, всё-таки это моя клиника, – улыбнулся Вежновец и поняв, как по-хозяйски прозвучало, поспешно добавил: – …родная.
Услышав номер палаты, прошёл туда, постучал в дверь и вошёл.
Горчакова, узнав о том, кто привёз женщину с аппендицитом, предусмотрительно поручила выделить ей отдельную палату. На всякий случай. Все в клинике знали, как трепетно Иван Валерьевич относится к VIP-пациентам, и не было сомнений – эта дама одна из таких. Потому Надежда Афанасьевна Швыдкая теперь лежала одна, приходя в себя и ещё чуточку пребывая под воздействием наркоза. Ощущения были, в общем, довольно приятными, хотя немного кружилась голова и не удавалось полностью сфокусировать зрение. Но главное – прошла, наконец, та ужасная боль, которая скрутила её, когда она шла по улице коттеджного посёлка.
Нет, она там не жила, и совершенно напрасно Вежновец, пока они ехали в «Скорой», и он держал её ладонь, пытался понять, какой у неё тамошний адрес. Надежда Афанасьевна всего лишь навещала подругу, человека, как и она сама, совершенно далёкого от медицины. С момента окончания Санкт-Петербургского государственного университета она осталась там работать на кафедре славянской филологии, прошла путь от ассистента до доктора филологических наук и теперь преподавала, получив недавно учёное звание профессора. В её семье все были этому рады, кроме разве что дяди, – Осип Маркович мечтал, чтобы его умная племянница пошла по его стопам и стала доктором, но увы. Читать и анализировать книги ей показалось куда интереснее, и тогда он нашёл человека, на которого направил своё педагогическое дарование, не пригодившееся родной племяннице – им стала юная студентка медицинского вуза Эллина Печерская.
Жила Надежда Афанасьевна в центре Санкт-Петербурга, в небольшой двухкомнатной квартире в доме номер 5 по улице Гривцова, расположенной между между Садовой и Каналом Грибоедова, в районе Казанского собора и Невского проспекта. Замуж она никогда не выходила, и её мама, родная сестра доктора Швыдкого, по этому поводу часто сокрушалась, говоря, что если до сорока пяти её единственная дочь не выйдет замуж, то не видать её матери внуков, как своих ушей.
– Мама, я не хочу становиться чьей-то женой исключительно ради выполнения детородной функции, – всегда отвечала на это Надя.
– Ах, ну конечно, профессор Швыдкая. Вы же начитались куртуазных романов, вам рыцаря в сияющих доспехах подавай, – парировала мать.
– Вот именно, мамочка! – со смехом отвечала дочь.
Вчера, возвращаясь от подруги, чтобы успеть на последний автобус, – стоимость поездки на такси от этого места до дома равнялась сумме с тремя нулями и потому показалась Надежде неоправданно огромной, – она почувствовала лёгкое покалывание в правом боку, будто кто-то осторожно тыкал изнутри тупым карандашом. Женщина поначалу постаралась не обращать на это особого внимания – мысли были заняты разговором с подругой, обсуждением планов на следующий день и усталостью, которая навалилась внезапно, как только она остановилась, чтобы перевести дыхание.
Однако, сделав ещё несколько шагов, боль усилилась. Она стала резче, острее, точно раскалённая спица начала медленно ввинчиваться в брюшную полость. Надежда замедлила шаг, слегка прижав ладонь к животу, словно пытаясь унять внезапный дискомфорт. Дыхание сбилось. Всё тело напряглось, будто готовясь к чему-то неизбежному.
Каждый следующий шаг давался труднее. Боль уже не отпускала, набирая силу, распространяясь по всему животу, но особенно остро ощущалась справа внизу. Казалось, будто там началось воспаление самого пространства – жгучее и безжалостное. Появилась тошнота, сухая и противная, как будто желудок сводило в пустоте. Холодный пот выступил на лбу, и мир вокруг стал немного дальше, словно вокруг всё застил туман.
Надежда прислонилась к фонарному столбу, пытаясь сообразить, что делать. Мысли путались: «Может, просто что-то не то съела? Или переохладилась?» Но интуиция, тихая и настойчивая, нашептывала другое: это было что-то серьёзное. Она прошла ещё немного, остановилась у забора, взялась левой рукой за прут и замерла в ожидании, когда боль пройдёт. Та не отпускала. Потом пошёл мелкий дождь, и у Надежды даже не было сил, чтобы поднять зонт. Она с трудом вытащила его из сумочки, раскрыла и тут же уронила на тротуар.
В какой-то момент посмотрела на дом, стоящий за забором, и вдруг вспомнила: ей говорили, что здесь живёт главный врач клиники имени Земского – той самой, которой много лет руководил её дядя, Осип Маркович Швыдкой. Женщина, почти теряя сознание от боли, с надеждой смотрела на окна и вдруг заметила, как на втором этаже в окне появился мужской силуэт. Он стоял и смотрел явно на неё.
– Пожалуйста, помогите мне, – прошептала Надежда, понимая, что её слова с такого расстояния хозяин коттеджа услышать не сможет, да ещё толстые стёкла… Но внезапно, словно ответ на её мольбу, тот человек вышел и направился к калитке, вскоре оказался рядом. Встал, поднял зонт, посмотрел ей в лицо и… замер. Спустя несколько мгновений спросил
– Как вас зовут?
– Надежда Афанасьевна Швыдкая.
– Как? – переспросил мужчина. – Швыдкая? А вы случайно не…
– Да, – слабо улыбнулась женщина, превозмогая боль. – Бывший главный врач клиники, в которой вы работаете, мой дядя Осип Маркович – старший брат моей мамы Ангелины. И я вас знаю, вы – Иван Валерьевич Вежновец.
Потом сознание её помутилось, а очнулась она лишь теперь, в палате, подключённая к кардиомонитору. Вскоре в дверь постучали, и внутрь вошёл в белом халате он, её спаситель. Подошёл к койке, улыбнулся и спросил:
– Как вы себя чувствуете, Надежда Афанасьевна?
– Благодарю, намного лучше, – ответила пациентка. – Я вам благодарна за спасение.
– Ну что вы, – ответил Вежновец. – Это мой долг, как врача.
Они замолчали, в помещении повисла неловкая пауза.
– В общем… вижу, что вам уже лучше… что ж…
– Иван Валерьевич, – вдруг сказала больная, сама от себя не ожидая подобного. – Останьтесь ещё немного, пожалуйста. Посидите со мной.
Лицо главврача осветилось изнутри.
– С радостью, – ответил он и, покраснев, поспешил взять стул и сесть напротив.
Они сидели в полумраке палаты, где тихо щёлкали и пищали медицинские приборы, отсчитывая биение её сердца – ровное, «но ещё несколько слабое», – заметил про себя Вежновец. За окном медленно проплывала дождливая питерская ночь, мягкая и молчаливая, будто не решалась нарушить эту странную, новую тишину между ними.
Приглушённый свет лампы над койкой оставлял на лице доктора Вежновца мягкую игру теней, делая его черты чуть более выразительными, почти по-поэтически светлыми. Он держал в руках свою знаменитую золотую ручку, как бы собираясь что-то записать, но пальцы застыли, будто мысли ускользали куда-то далеко от формальностей и диагнозов.
– Вы ведь долго работаете в этой больнице? – спросила Надежда, голос её звучал хрипло, но тепло, будто после долгой зимней прогулки.
– Почти двадцать лет, – ответил главврач, глядя ей в глаза. – Сначала интернатура, потом ординатура… А потом просто остался. Не смог уйти.
– Почему?
– Потому что здесь я нашёл своё предназначение.
Надежда опустила взгляд, щёки слегка порозовели. Ей хотелось сказать что-то смелое, но язык не повиновался. Она чувствовала, как в груди поднимается странное чувство – не то трепет, не то предчувствие чего-то важного. Что-то начинало меняться внутри, медленно, но необратимо, словно весна, которая просыпается после долгой зимней стужи.
– Я вас помню, – вдруг сказал Иван Валерьевич, чуть склонив голову. – Давно. Ещё до сегодняшнего дня. Вы проходили в прошлом году диспансеризацию от своего вуза. Я тогда только вернулся из командировки. На вас было серое пальто, и вы читали «Старика и море» в коридоре. Сидели и улыбались, хотя мне кажется, очень боялись чего-то.
– Я не знала, что вы заметили это, – смущённо сказала Надежда. – И вы правы, я робею перед врачами.
– Я всегда обращаю внимание на тех, кто боится, но улыбается. Это говорит о многом, – сказал Вежновец. – И бояться нас совершенно не нужно.
Пауза затянулась, но уже не была неловкой. Теперь она напоминала паузу в музыке – ту, что даёт понять: сейчас прозвучит что-то важное.
– Вы часто остаётесь с пациентами так поздно? – спросила Надежда, чуть улыбнувшись.
– Только с теми, к кому меня тянет, – ответил главврач, не отводя взгляда, и вдруг понял, что сказал нечто особенное, что крутилось в голове, но не должно было вырваться наружу, но оказалось воробьём, который вылетел, и не поймаешь. – Простите, я, кажется, лишнее ляпнул.
Надежда улыбнулась одними губами, а Вежновец заметил, как её сердце стало биться чуть более учащённо.