И она работала. Как проклятая. Нагибалась над мойкой, еле сдерживая тошноту, плакала, материлась сквозь зубы, и тут же, несмотря на богохульные слова, молила всех святых о помощи. При этом, в составе святых, кроме известной Тане девы Марии, да Николая Угодника, присутствовали Дед Мороз, бабайка, серенький волчок и товарищ Брежнев.
Герка переменился в худшую сторону. Домой практически не приходил, и Таня стеснялась обращаться в профком, чтобы мужа приструнили как следует. Она так уматывалась на работе, что даже рада была – ей одной тут и чистенько, и уютно. Зачем любоваться на Геру, оказавшегося подлецом? Не советские законы – выкинул бы ее из дома в одной рубашке. А так – надо терпеть. Надо терпеть, пока не доучилась. Пока сама не устроилась. Считай – сделка. «Академку» таня решила не брать, как-нибудь доучится без перерывов. «Завша», увидев ее рвение, смилостивилась и намекнула даже на «устройство на теплое местечко». Таня нравилась «завше», напоминала ей себя молодую.
- Тоже была такая, - говаривала она во время перерыва «на чай», - упорная. И броская. Вот, разъелась с годами. После войны тощая, вечно голодная шастала, что лет десять жрала все, что не приколочено.
Завша держала в ухоженных пухлых пальцах фарфоровую чашечку и протягивала серой Таньке роскошную коробку конфет «Птичье молоко». Танька, превозмогая до смерти осточертевшую тошноту, вежливо откусывала от конфетки и морщилась. Ну чего хорошего в обыкновенном молочном суфле под шоколадом она не нашла. Другое дело – «Каракумы», хрустящие на зубах, как настоящий, только особенный, волшебно вкусный песок. Но «Каракумы» завша не предлагала.
Практику ей закрыли на «отлично». Дальше Таня шла, чуть наклонив голову, как бык, медленно, но верно. Зубрила конспекты. Долдонила «Историю КПССС», как «отче наш». С Виктором не общалась. Но при редких встречах была вежлива, доброжелательна и улыбчива, будто ничего такого не произошло. Пригласили на Юбилей Виктора. Одну. Пришла с цветами – всю стипендию ухнула. «Завша» помогла достать букет. Виктор был тронут. О Герке не спрашивал – его на юбилее не было – никто Герку и не приглашал. Таня, трогательно пузатенькая, с положенной на живот салфеточкой, грызла яблоки и соленые огурцы. Ольга, не удержавшись, погладила Танькин живот.
Вечером, пошушукавшись на кухне, юбиляр и жена юбиляра, пока Таня смешно и грузно пыталась застегнуть змейку длинного сапожка, силком ей сунули сто рублей.
- На питание, тебе надо! – строго сказала Оля.
От нее вкусно пахло заграничными духами, заграничным вином и заграничным кофе. Таня нежно поцеловала Ольгу в щеку. Контакт с родственниками был налажен. Это радовало. Радовало так, что вечерний скандал, устроенный Тане муженьком, воспринимался никак. Таня спрятала деньги подальше от Герки. На стол плюхнула шуршащий, модный пакет с остатками пиршества – с него и этого довольно. В пакете (красотка в бикини на песке) лежали колбасные, сырные, слипшиеся друг с другом, кусочки. Оливье в банке. Подсохшие бутерброды с икрой и шпротами. Пара кусков торта в газете. Яблоки, груши и апельсин.
Гера жрал икру и колбасу. Жрал и материл Таньку, и братца ее, и Ольгу – заодно. Таня спряталась за занавеску от греха. Пусть жрет, пусть оскорбляет, только не трогал бы.
Слава Богу – пальцем не тронул. Понимал, что чревато. Одевался и уходил. Ну и ладно. Таня облегченно вздыхала, прекращала прикидываться спящей и мертвой, как опоссум, выбиралась из-за занавески и на цыпочках кралась к общей ванной, пока народу не было. Приняв душ, устраивалась на постели и засыпала, иногда поплакав о дурацкой своей судьбе. Ну и что? Другим – еще хуже. А ей оставалось потерпеть, обзавестись «нужными» друзьями, встать на ноги, расправить крылья. И тогда… И тогда она этому Гере устроит райскую жизнь!
Умница и трудяга. Герке, дураку, вцепиться бы в нее, да окружить лаской. Цены такой жене нету! Но дурак Герка холил и лелеял в себе обиду на «исковерканную» жизнь. Дурак, ничего не поделаешь. А Танюхе дураки даром не сдались.
И вот она родила мальчика. Хорошего, здорового парнишку. Собрала волю в кулак, следуя примеру Катерины из оскароносного фильма, не бросила учебу, старалась, тянулась и получила заветный диплом. «Завша», благосклонно приняла бойкую девку на постоянную работу. Оклад – не ахти. Зато сколько плюсиков! Где вы видели голодного повара? То-то и оно!
Когда Гера устроил очередной визг посреди ночи, Таня подхватила спящего малыша, уложила его в симпатичную колясочку (ГДР, между прочим, Виктора подарок), взяла свою сумку, заранее приготовленную и спрятанную под кроватью, да и ушла в ночь. Разумеется, это видели соседи, не спавшие из-за устроенной Геркой семейной сценой.
Такси (Таня все предусмотрела заранее) приехало вовремя и отвезло несчастную молодую маму в милый район, где ее поджидала малюсенькая квартирка с уютной трешкой. Тане досталось две комнаты, а в третьей жила пенсионерка тетя Валя, бывшая сотрудница столовки. На тетю Валю благодать сошла: Танюха исправно платила за жилье и активно пользовалась Валиными услугами в качестве няни. Всем хорошо – тетя Валя обрела возможность заработать на ремонт на даче в садах под Питером, а Танюха совсем недорого купила себе душевное спокойствие и душевное равновесие.
И потом так все красиво получилось! Геру уволили с завода за зверское отношение к жене и сыну (свидетели показали правду). Геру обложили алиментами. И с жильем у Геры случились неприятности: нужно было меняться – матери и сыну требовалось место для жизни. И пошел дружочек Гера по инстанциям, чтобы хоть как-то выбить себе комнатушку в пригороде, и комнату для Таньки с Сережкой. Таня пошла в гору. Гера спился и сгинул в девяностых.
Она удивительно похорошела тогда, в восьмидесятых. Вошла в цвет. Могла себе позволить красивые шмотки, хорошую обстановку, отпуск на море. Сережку баловала, наряжала. Покупала ему дорогие игрушки. Крутила любовь со зрелыми мужчинами – молодых не терпела. Молодые вызывали у Тани стойкую тошноту.
С Виктором и Ольгой ненавязчиво дружила, но особенно эту дружбу на людях не выпячивала. Зачем? Весь завод знает: у Татьяны железобетонный блат. Но советская скромность и деревенская закваска не давали Татьяне кичиться. Уж никто, никто бы не сказал, что Танька, де, за счет брата вылупилась в люди. В общем, ничего себе, жила.
Сынок каждое лето проводил каникулы у деда с бабой. Те приучили парня к труду. Считай, вырастили, выжгли паскудные, слабые папины гены. Серега, как цвет придорожный, рос сильным, спокойным, трудолюбивым – в Танькину родову.
Ну чего еще надо бабе для счастья? Все есть! Новая квартира на Дыбенко была обустроена по последнему слову. Одуревшая Танька на радостях отхватила без очереди огромный диван! Импортный, югославский, не диван, а аэродром, занимавший почти все пространство Таниной комнаты! Сережка, как увидел такое безобразие, так простодушно обозвал диван метким, но плохим словом, заменив в «аэродроме» несколько букв. За что получил от матери по шее. А нечего, поросенок! Научился!
И именно в такие моменты наших женщин и подстерегает бес. Им, бесам, муторно, когда русские бабы счастливые ходят.
Выпивать стала на работе. Вечерком пятницы, когда столовка закрывалась, женщины устраивали небольшой сабантуй. Со склада тащили винцо и водочку. Закуски – завались. У всех практически – неустроенная женская судьба, когда «на десять девчонок девять ребят». А те, у кого все было относительно хорошо, присоединялись к душевной компании потому, что взрослые дети вылетели из гнезда, а мужики, ну как назло, мерли, как мухи, в расцвете лет. Прямо – напасть какая-то!
Сидели душевно. Раскрасневшись от алкоголя, пели грустные песни. Пели. Пили. Потом опять пели и опять пили. Домой возвращались подшофе, веселые и отчаянные. В понедельник, на работу – как стеклышко! Все практически.
А Танюха попала «под раздачу». Ее сильная натура не выдержала – сломалась. Понравилось вот так, когда огонь течет по горлу, и тепло в груди. Понравилось приходить домой пьяной, долго стоять под душем и плакать. Просто слезы текут по щекам, а Тане от этого хорошо, спокойно, не больно. Сына не надо стыдиться – сын у бабки в деревне. И никого Тане не надо – она устала от случайных мужчин. И от неслучайных – тоже. Надоело все…
Завша столько лет прожила. Призналась однажды, что каждый день пропускает по «пузырю». И нормально – держит коллектив в кулаке. И сама в золоте, не опустилась. Когда ее торжественно проводили на пенсию, все плакали – хорошая баба, хоть и характер крутоватенький. Зато справедливая. Как и покойный главный инженер, дорогой Танькин брат, скоропостижно скончавшийся за год до перестройки! Слава тебе, господи, не увидел всего того шабаша, устроенного на заводе, да вообще, во всей стране!
На место старой «завши» пришел человек «со стороны». Пришлая начальница оказалась совершенным «г.вном». Прилипалой, подпевалой и карьеристкой. Ее назначение совпало с противоалкогольной кампанией. И она уж очень рьяно эту кампанию вела. Пятничные сабантуи прекратились. А душа просила расслабухи. Дома – сын. Неудобно. По кафешкам шататься после тридцатника – стыдно. По гостям ходить уже не хочется. И Таня прикладывалась к бутылке потихоньку, перед окончанием рабочего дня. Привыкла. И попалась.
«Старая завша» обматерила бы. По морде врезала пару раз. Да и отстала. А эта *нида побежала докладную писать. И – вопрос на собрании открыла. Танька, как голая, на том собрании стояла. Да чихать она хотела на всех, если бы Витька, братуха, был жив. Но и Витьку сменил какой-то деятель из горкома. Тупой, но резвый. Демократия, гласность, перестройка… В общем, он был первым, кто начал разваливать завод. Он Таньку уволил с мерзейшей гримаской на голом, почти бабском лице! Фу! Сволочь!
Таня пила с горя. Сереги уже не стеснялась. Тот, ломкий подросток, в отличие от мамы и папы, оказался парнишкой со стержнем. Боролся до последнего. Прятал и выливал содержимое бутылок. Отпаивал мать какими-то травами – один, сам, по каким-то бабкам и старцам мотался в поиске отворотного зелья. Искал по Питеру расплодившихся тогда экстрасенсов. Писал письма Чумаку и Кашпировскому.
Из-за нее, Таньки, кое-как в техникуме отучившись, не поступил в универ, хотя умненьким был! Вытащил мать, год радовался! Ушел в армию со спокойной душой! Таня провожала сына, такая чистенькая, симпатичная, причесанная. С пирогами, с блинами, с гусями – достала где-то, хоть тогда все пропало с прилавков начисто! А то, что было, бешеных денег стоило.
Отвальная была хлебосольная. Но – трезвая. И – Слава Богу. Сережка светится весь: за мать не стыдно!
Автор: Анна Лебедева