Ну а дальше, как в мелодраме про несчастную любовь.
На практику, (не без помощи Виктора, конечно) Танька попала в огромадную, всю в лепнине, с высоченными окнами, заводскую столовую. Все хорошо, и скучать некогда. Народ шел потоком, и заведующая производством зычно покрикивала на персонал, чтобы те быстрее шевелились. Дебелая тетка с золотом в мясистых мочках маленьких для такой ряхи ушей, гоняла столовских девок, не стесняясь работяг, уминающих гуляш за искусно отделанной цветками и завитушками решеткой, формально разделяющей зал от раздачи с кухней.
Близость святая святых, столовского «алтаря», где одновременно жарились в духовых шкафах сотни котлет и томилась мучная, щедро заправленная томатной пастой, подлива, подкипали капустные щи, и порционные куски минтая мариновались под морковной поджаркой, должны были будоражить аппетит рабочих. Горячий дух плыл по огромному помещению, и ему было тесно тут так, что и вентиляция не справлялась. А потому столовую было «слышно», наверное, за километр.
И Татьяна вдруг замаялась от теплого, пролетарского столовского запаха, который не нравился лишь пальцем деланным белоруким стручкам, капиталистическим недоделкам или конченным идиотам.
Сначала не поняла. Отравилась, что ли? Слопала несколько таблеток активированного угля, и вновь почапала на заготовки, куда обычно поначалу засылали молодежь. Кое-как промаявшись, дожила до окончания смены и ушла в общагу. На следующий день все повторилось с новой силой. В меню значилась «печень жареная», повара сновали возле плиты, а на раздаче в поданный на гарнир рис раздатчица шлепала половником говяжью печенку с прозрачным карамелизированным луком.
И тут Таньке стало плохо. Она зажала рот руками и еле-еле добежала до туалета, затерявшегося в лабиринтах потайных столовских коридоров.
Завпроизводством, тряхнув цыганскими кольцами серег, гаденько скривила в усмешке малюсенький свой, густо крашеный рот.
- Да ты, милая моя, залетела, - протянула она, в ответ на просьбу Таньки отпустить ее домой по случаю отравления, - ты, голуба, не вздумай больничным листом отделаться. Будешь филонить, практику не закрою, так и знай.
И, чисто по-бабски, с жестокостью, сказала:
- А ты что думала: мы вокруг тебя хороводы водить будем? Сестра инженера, так все тут на цирлах запрыгают? Вон, Ивашова Ленка, до самого отпуска терпела, блевала, на стены лезла, а пахала молча, не жужжала. И ты, девонька, потерпишь. Такая наша работа. А тем, кому не нравится, могут идти лесом!
Таня, оглушенная новостью и тоном «завши», сидела белая. Губы ее предательски тряслись.
- Я не беременная! Мы же проверялись! – блеяла.
- Проверишься еще раз! Даю тебе день. Послезавтра – чтобы как штык!
Послезавтра на работу идти не хотелось до такой степени, что уши закладывало от внутреннего воя. Беременность подтвердилась. Таня не испугалась новости. Чего бояться – Герка ее ни за что не бросит. Просто… Так все стремительно… Ну и ладно, зато теперь стало понятно – надо знакомить Геру с родней и жениться. Может так и лучше, а то все она тянула, тянула, откладывала разговор на потом. Теперь она совершеннолетняя – имеет право, хоть и рановато, конечно…
Тяготило другое: она не хотела этого ребенка. Мысль о том, что ребенок завяжет ее свободу узлом, навсегда, на всю жизнь, удручала и вводила в ступор. И как ей практику пройти – запахи пищи были невыносимы, тяжела и отвратительны! Наверное, и Гера будет недоволен. Разлюбит ее, некрасивую, отяжелевшую, обабившуюся.
В общем, в Танькиной дурной голове даже мысль проскочила об аборте. Разок отмучиться, и снова жива. Но рассказы об опасной операции, лившиеся из уст опытных подруг и баб из цеха, подробные до мелочей, сводили с ума. Такой пытке она не желала подвергать себя. Боялась до смерти. О ребенке она не думала. Ей еще не верилось, что внутри зародилась жизнь, впоследствии – настоящий, с ручками и ножками человек. Пока эта непонятная жизнь причиняла Тане одни страдания.
«Допрыгалась» - плакала Таня по пути из поликлиники в общагу, - «Доскакалась!»
***
Теплой встречи не получилось. Герка совсем не так все представлял. Виктор не пожал руки, был холоден и властен. Подбородок его окаменел, а глаза буравили Герку, как победитовые сверла. Танька сидела, сжав коленки. Глядела в пол и не прикасалась к еде. Впрочем, с «едой» никто и не заморачивался. Торт, который Гера притащил, так и стоял, не то что, не разрезанный, даже не раскрытый. Ольга поставила на стол пузатый заварной чайник, но заметив ледяной взгляд мужа, так и не решилась разлить чай по чашкам. Над круглым столом зависла фиолетовая грозовая туча.
- Ну что ж, молодец, - с сарказмом сказал Виктор Гере, - честный. Женись, никто и не возражает. Раз ей, - он кивнул с презрением на Таню, - так не терпится. К родителям надо ехать. Обрадуете. Как-никак, жених с ленинградской пропиской. Устроенный.
Виктор кидал уничижительные слова, как булыжники. А Гера проглотил язык. Он надеялся совсем на другой прием. Все рухнуло. Теперь Таня, Танин ребенок (странно, да? Танин ребенок!) будут громоздиться поверх головы Геркиной мамы. Хотелось плюнуть Вите в харю и уйти. Без Тани. Баба с возу, как говорится.
Но Герка был парнем хитрым. Он с грохотом отодвинул стул, схватил Таню за руку и, глядя Виктору прямо в глаза, гордо (прямо Лорд Байрон) сказал:
- Мы не милостыньку к вам просить пришли. Мы поделиться своей радостью пришли. А вы…
И поволок Таньку к выходу. Виктор вслед процедил:
- Поделился, ну и ступай! Выкручивайся сам. И мужиком будь сам! Явился он, понимаешь! Я таких, как ты, навидался за свою жизнь! Нам с супругой никто не помогал, слышишь, ты, никто!
Виктор, взбешенный, красный от гнева, еще долго разорялся. Но Гера и Таня были уже далеко.
Виктора колотило. Он видел этого пижона в цеху. Парень неплохой, но с ленцой. «За Родину», внеурочно, не выйдет. Он не нравился Виктору. Хитрован. Под себя гребет. Такие – хуже некуда, хуже распоследних забулдыг. Не дай бог оказаться с таким, один на один в болоте, да провалиться в трясину. Будешь молить его о помощи, а он еще подумает, стоит тебя вытаскивать, или нет.
Если бы был другой… Но этот… Ему ведь не дура-Танька нужна, он на своем благополучии жениться хочет. И сестра, ну до чего… Идиотка! За его спиной… Не просто гуляла, пела, танцевала. И эта беременность случилась именно здесь, в квартире Виктора, на его постели, пока он с семьей загорал на море, наивный. Нашел, кому доверить свое, свой дом! Мерзость какая. Конечно, мальчик все просчитал. Оценка «пять» за сообразительность!
Виктор физически чувствовал, как осквернили, изгадили его собственность. Первым порывом было: выкинуть к чертовой бабушке весь этот опоганенный карельский гарнитур! Душила злоба на Таню. И вообще, признаваться в этом было стыдно даже Ольге, но он на минуточку понял, как чувствует себя обманутая, взятая силой, женщина. Виктор влетел в супружескую спальню, где в ярости схватил простыни из импортного китайского хлопка и начал их рвать с бешенством пса.
- Остынь, ненормальный, - Ольга не выдержала, и оттолкнула его, - хлопок тут при чем? Я с тобой разведусь, с идиотом! Я тебя предупреждала! Я говорила! Не стоит Таньке доверять! Она кобелей сюда натащит! Доволен? Доволен?
Виктор влепил ей смачную пощечину. За правоту.
Геркиной маме Таня очень понравилась. Она была очарована: красивая и простая девушка. Гере с ней повезло. Беременная? Прекрасно! Где жить будут? Да придумается что-нибудь. Дал Бог зайку, даст и лужайку! В войну рожали. В блокаду рожали! В разруху рожали! А тут чего бояться? Руки-ноги целы, оба здоровые. А она потеснится. Обязательно потеснится. Ей ведь совсем немножко осталось. Герка не знает. И пусть не знает. Теперь его оставлять не страшно. Да и не будет он один. У него теперь семья!
Она давно скрывала от сына свой диагноз. Надеялась на лучшее, но в больнице сказали – лучше не будет. Легкие разваливались на глазах. Скоро – все! В больнице лежать – поздно. Операцию делать – поздно. Ее только и держало на этом свете – тревога и ответственность. Теперь можно с чистой совестью уходить.
Справили скромную свадьбу. Отметили тихо, незаметно, без помпы. Зато в деревню отправились с высоко поднятыми головами – законными мужем и женой. И деревенские искренне радовались. Закатили пир на весь мир! Неделю гудели! Так началась Танькина супружеская жизнь.
Милая и тихая свекровь засобиралась полежать в «больничке». Она так и сказала:
- Полежу немножко в больничке. Поправлю здоровье. Поправлю здоровье, а потом поеду в гости к сватам. Обиделись на меня, нет?
И Таня горячо заверяла ее, что вовсе никто не обиделся, что ее там, в деревне, ждут. Что там самый чистый в мире воздух, и ей не придется так страшно кашлять, правда. Правда!
Тане не нравился кашель свекрови. И свекровь «не нравилась». В смысле, здоровья. В остальном, она была почти счастлива: теснота, Герка хмурый, и сдерживает раздражение только из-за присутствия мамы. А мама… теплая, как солнышко. И с ней Тане хорошо, и даже токсикоз не мучает. Ничего, подлечат!
Не подлечили.
Тихо прожила свою жизнь. Тихо, в больнице, умерла, освободив в крошечной комнатушке два квадратных метра площади. Герка плакал огромными, чистыми слезами. Мать – все, что у него было. Таня пыталась обнять мужа. Он оттолкнул ее руки. Татьяна не настаивала – ей уже не верилось, что когда-то она любила этого человека. Проглотив обиду и недельный загул Герки, во время его отсутствия попросила соседа Гришу передвинуть громоздкий шкаф к стене. В комнате сразу стало светлее.
Таня распахнула окно и впустила в помещение свежий воздух. Выстирала и подсинила занавески. Вымыла дочиста пол. Постелила свежий, нарядный коврик. Переменила скатерть на столе, а сам стол придвинула к окну – уютней и интересней. И не такая уж и маленькая комната. Можно жить и радоваться. А квартиру дадут. Дадут, куда денутся. Главное – работать хорошенько!
Продолжение в понедельник 02.06.25
Автор: Анна Лебедева