Глава 53
Талант часами болтать без умолку в стрессовой ситуации раскрылся в замполите, как ему казалось, большим красивым бутоном, внутри которого скрывался огромный очаровательный цветок, способный своей прелестью и ароматом покорить суровые сердца особистов. Давыдкину даже в голову не приходило, что когда они его слушали, то у них было ощущение, что прямо перед ними прорвало огромную канализационную трубу, и теперь всё её зловонное содержимое шпарит наружу, затапливая всё вокруг невыносимой гадостью.
Но особисты были тёртыми калачами, потому их лица оставались внешне безучастными к словам Давыдкина. Он же, пытаясь произвести на слушающих благоприятное впечатление, разливался соловьём. Сам того не понимая, пытался переманить офицеров на свою сторону. Внушить им хотя бы часть тех либеральных ценностей, которые давно и прочно укоренились в его голове.
Случилось это в те благословенные времена, когда он только начинал приобщаться к политике и работал в Москве на незначительных должностях, участвуя в избирательных кампаниях разных людей. Тогда-то Давыдкин вынес для себя одну простую истину: большинство тех, кто желал стать «народным избранником», на самом деле думали только о собственной выгоде. Политической ли, финансовой, – неважно. Однако все они тщательно это скрывали, будучи ханжами и лицемерами до мозга костей.
Говорили про духовные скрепы, но предпочитали всё западное: музыку, алкоголь, одежду, гаджеты, а самые отъявленные не стеснялись иметь недвижимость за рубежом, в США и Европе, отправлять туда учиться своих детей, ездить на отдых и восхищаться тайком тем, как же там всё замечательно, «не то, что здесь». Давыдкин впитал это лицемерие, став двуличным, и теперь решил, что если особистам помочь понять, что он не против России вообще, а лишь хочет сделать её лучше, то, глядишь, поймут и отпустят.
У офицеров ни один мускул на лице не дрогнул. Поняв, что вариант не работает, замполит начал рассказывать, как будет здорово, если он станет помогать нашим спецслужбам. То есть превратится в двойного агента: враги будут считать его своим, и ему останется только поставлять им дезинформацию. Уж и так Давыдкин старался приукрасить свою значимость, и эдак. Одного не понимал: одно дело отправлять врагу технические сведения, проверка которых занимает месяцы, и совсем другое – персональные данные. Его враньё та сторона вычислит на раз, к тому же рисковать так никто не собирался: особисты сразу поняли, какой флюгер перед ними сидит. Кто больше заплатит, на того и будет работать.
Видеозапись, на которую фиксировалась речь Давыдкина, длилась уже второй час, а он всё болтал без умолку. Но когда дело дошло до отношений с санитаром Пантюховым, неожиданно заявил:
– У меня с ним были исключительно формальные отношения.
– Хотите сказать, вы не обсуждали ничего, что выходило бы за их рамки? – уточнил Графит.
– Так точно, – по-военному ответил замполит.
– Хорошо. Устроим очную ставку.
Давыдкин стал ёрзать. Когда же увидел, что в палатку ввели старшину Пантюхова, – руки у него, в отличие от старшего лейтенанта, были свободны, – занервничал.
Санитара усадили напротив, направили на него смартфон и стали записывать показания. Тот повторил почти слово в слово всё, о чём уже рассказал прежде.
– Враньё, – коротко бросил на это Давыдкин.
– Что вы на это скажете? – спросил Колос, кладя на стол следящее устройство в полиэтиленовом пакете, в который складывают улики.
– Не моё, – сказал замполит, поджав губы.
– Однако найдено в ваших вещах.
– Каких ещё вещах? – возмутился замполит.
– В этих, – и на стол лёг ещё один пакет, в котором лежала одежда, которую Давыдкин выбросил. Он сразу её узнал, но постарался сделать вид, что понятия не имеет, что там внутри.
– Тоже не моё.
– Мы провели экспертизу. Одежда принадлежит вам, на ней много вашего генетического материала. На устройстве тоже. Всё это ваше. Наши специалисты сумели отследить сигнал, который отправляла эта штука, пока её не отключили. На американский спутник. Это доказывает вашу связь с вражеской разведкой, – сказал Графит.
– Да, и это вы подсунули старшине Пантюхову капсулы, а потом позвонили в полицию райцентра и сообщили, где и в какое время он приедет в город, – добавил Колос. – Мы всё проверили: звонок шёл с вашего телефона. Вы сменили сим-карту, но забыли, что этого мало: есть ещё уникальный идентификатор мобильного устройства. Он совпадает с вашим.
– Ничего я ему не подбрасывал! – воскликнул Давыдкин. – Да откуда я возьму? У меня же нет допуска…
– Пригласите медсестру Полину Каюмову, пожалуйста, – попросил Графит.
Стоящий у двери спецназовец кивнул, вышел и вскоре вернулся в сопровождении медработника.
– Полина, расскажите, при каких обстоятельствах вы дали старшему лейтенанту Давыдкину сильнодействующие вещества.
Медсестра рассказала, и замполит побледнел. Оказалось, эта девица обыграла его! Хуже того, – предала, как последняя… Он скрипнул зубами, пока слушал, как Каюмова, услышав странную просьбу Давыдкина, поспешила посоветоваться с доктором Соболевым, и тот сразу понял: дело нечисто. Подсказал Полине, как действовать, получив одобрение начальника госпиталя. Весь процесс передачи капсул был зафиксирован на видео, сделанное тайком.
Под гнётом доказательств Давыдкин сидел, низко опустив голову, и ни на кого не желая смотреть. Все присутствующие ему опротивели до глубины души. Особенно эти дуболомы – офицеры Особого отдела, не пожелавшие понять простой истины: он, Евгений Давыдкин, всего лишь мечтает о демократической, либеральной, настоящей России, а та, что есть теперь, ему поперёк горла. Что он жутко устал прикидываться её патриотом, поскольку любил ту, другую, ныне недосягаемую, с западными ценностями и прочим.
В какой-то момент допроса у замполита сверкнула мысль, и он, захрипев, повалился со стула на пол, сжался в комок. Присутствующие посмотрели на него безо всякой жалости.
– Полина, посмотрите, что с ним, – попросил Графит.
Медсестра подошла к Давыдкину, надела стетоскоп, послушала. Потом поднялась и, широко улыбнувшись, сказала:
– Евгений Викторович, вставайте, хватит комедию ломать. Или вы забыли, что находитесь в госпитале, и вашу симуляцию здесь выявят на раз-два?
– Но мне… правда плохо… с сердцем… – прохрипел замполит, продолжая лежать на полу, изображая эмбрион.
– Ладно. Отведите его в палату, проведите обследование, – согласился Графит.
Подошли спецназовцы, подняли Давыдкина и повели, придерживая мощными руками с двух сторон. Замполиту ничего не оставалось, как послушно перебирать худыми ногами. Его отвели в палату, уложили на койку и пристегнули руки к металлическому каркасу. Всем видом Евгений Викторович изображал жуткие страдания. Морщился, потел, был бледен, закусывал до крови нижнюю губу. Словом, старался сделать вид, будто он находится при смерти.
Вскоре пришёл военврач Жигунов, они с Полиной подключили Давыдкина к кардиомонитору.
– Надо же, а мне показалось, что всё нормально, – сказала медсестра, сделав ЭКГ.
– Порой аппаратура умнее нас, – философски заметил Гардемарин. Судя по показателям, у Давыдкина в самом деле случился небольшой сердечный приступ. Значит, потребуется оставить его на некоторое время в госпитале, во избежание эксцессов.
– Вы же не хотите, чтобы он не дожил до суда, – резюмировал Денис, когда рассказывал анамнез особистам.
Те нахмурились. Дело явно затягивалось, а им хотелось его раскрыть поскорее. Не каждый день им приходилось обнаруживать шпионов. Но все подобные случаи, чего греха таить, положительно сказывались на карьерном росте. Только лишь в случае, если следствие не затягивалось на долгие месяцы.
– Сколько он пробудет здесь? – спросил Графит.
– Неделю, – ответил доктор Жигунов.
– Под вашу личную ответственность. Мы оставим двух бойцов. Слишком важная птица, чтобы не следить за ним.
– Двух? Не маловато ли? Получается, каждому придётся по полсуток сидеть рядом с Давыдкиным? – удивился врач.
– Ничего, они парни мощные, – сказал Колос.
– Нет, мне кажется это неверным, – ответил Жигунов. – Или давайте больше людей, или…
– Или что? Думаете, наши парни его упустят? Этот хлюпик никуда не денется. К тому же с сердечным приступом на борту, – сказал Графит. – Док, вы делайте свою работу, мы делаем свою. Каждый день в 12.00 будем звонить. Докладывайте нам о состоянии пациента. Помните: он особо опасный государственный преступник. У нас есть мнение, что не так прост, каким пытается казаться.
Оставив двоих бойцов круглосуточно охранять Давыдкина, и приказав им никому, кроме врача и медсестры к нему не допускать, офицеры Особого отдела убыли. Но перед этим ответили старшине Пантюхову на его самый животрепещущий вопрос: «Что теперь со мной будет?»
– Оставайтесь в госпитале, – было сказано. – Расположение не покидать. В случае нарушения этого правила будете задержаны за соучастие в измене Родине. Понадобитесь для допроса – вызовем.
Санитар мысленно перекрестился. Подумал, что угроза, кажется, миновала. Не такими уж страшными оказались эти двое, как думалось изначально. Пантюхов полагал, что «пристегнут» к делу Давыдкина, потому что так для карьеры особистам лучше: не одного шпиона поймали, а раскрыли в нашем тылу законспирированную преступную группу. Но те почему-то не захотели с ним возиться. То ли доказательства «совместной деятельности» не захотели придумывать, то ли показался им старшина слишком мелкой сошкой.
Пантюхов вернулся в палатку, где жил вместе с остальными санитарами, а потом отправился в душ – смывать с себя все страхи, которых натерпелся за последнее время. И лишь стоя под струями тёплой воды, вдруг понял, что ни денег от Давыдкина не дождался, ни брату не помог. Эта мысль ударила его, словно молния. Тимур представил себе лицо матери, когда она поймёт, что старший брат не сумеет вытащить младшего из-за решётки, и застыл на месте.
Стало жутко обидно, горько… Санитар стиснул кулаки и принялся ругаться сквозь зубы. Он понял вдруг, что если не поможет брату, то до конца своих дней станет себя ненавидеть. Наверняка такое же чувство станут испытывать к нему ближайшие родственники.