Завтра народному артисту РСФСР Киндинову – 80.
Из интервью десятилетней давности:
Вы собирались быть журналистом, но стали актёром. Как так получилось?
— Однозначно судьба! Я родился и жил в Москве, недалеко от метро «Смоленская». Ребенком был очень активным — все свободное время проводил во дворе. Летом — футбол с утра до вечера, зимой — хоккей самодельными клюшками, ледяные горки, перестрелки снежками. Между прочим, маленьким я был курносым, пока в нос не залепили мокрым снежком и не появилась горбинка.
Как-то раз Наташа, моя старшая сестра, сказала: «Хватит, Женька, валять дурака» — и отвела меня в театральный кружок Дома пионеров на Арбате. Занятия вела Александра Георгиевна Кудашева, немолодая уже женщина, ученица Михаила Чехова, у которого после отъезда в Америку всякие Марлоны Брандо учились. Она с нами бесконечно возилась, играла в шарады, ставила этюды и спектакли. Моей первой ролью стал князь Гвидон в «Сказке о царе Салтане…». Из декораций одна ширма, да и сцены не было — играли просто на полу. А с костюмами помогали девочки из соседнего кружка по шитью. Все мы были буквально одержимы театром. Однажды к нашей Александре Георгиевне пришёл Олег Ефремов. Оказалось, что он тоже её ученик! Одним словом, к окончанию школы я уже представлял свое будущее.
— А родители на что вас ориентировали?
— Да ни на что особенно… Родители — люди простые, оба родом из Рязанской области, в юности перебрались в Москву. Мама, Любовь Петровна, занималась нашим воспитанием и хозяйством (в семье Киндиновых трое детей: Лев, Наталья и Евгений). Папа, Арсений Степанович, работал ретушером в фотоателье. Подрабатывал тем, что ездил по стране и собирал по семьям старенькие ломаные фотокарточки погибших в войну людей и дома, в Москве, переснимал их и ретушировал. Папа был очень общительным — ведь не каждый способен постучаться в чужой дом и убедить людей доверить чужому человеку бесценное. А ему доверяли.
Самое главное, что сделали для нас родители, — это вложили в наши души свою огромную любовь. Когда папа возвращался из командировок, он сгребал нас, детей, в объятия и хохотал от радости. Мама была строже, но и ее тепло и бесконечную любовь мы ощущали всю жизнь.
По праздникам в нашей 20-метровой комнате в коммуналке собирались гости: папины друзья, коллеги, родственники. У отца было четыре сестры и брат, и у каждого — дети. Не могу даже подсчитать, сколько набивалось в комнату народа. Помню, что приходилось просить соседей одолжить нам свои столы. Подолгу сидели, песни пели, взрослые разговаривали, выпивали…
Меня, маленького, ставили на стул и говорили: «Ну-ка, Женька, давай споём». И я затягивал: «Эх, дороги, пыль да туман…» Первой из семьи в театральный поступила Наталья, моя старшая сестра. Мы с отцом ходили на все её учебные спектакли в Щепкинском училище. Он так радовался! Жаль, что не увидел меня ни на сцене, ни на экране. Он умер рано, в 62 года. А вот мама застала успехи всех своих детей. Наталья долго работала в театре и много лет преподает в альма-матер, в Щепкинском театральном институте. Лева — талантливый инженер.
— Евгений Арсеньевич, вашими партнерами в кино были Мордюкова, Евстигнеев, Жжёнов, Даль, Смоктуновский — можно перечислять бесконечно. Кого вспоминаете с особенной теплотой?
— Каждого! Больше всего я благодарен судьбе за то, что с ранних лет она сводила меня с незаурядными людьми. В Школе-студии МХАТ советскую литературу нам преподавал Андрей Донатович Синявский — это было еще до его ареста. В 1960-х, когда стихи Серебряного века были под запретом, он познакомил нас с Гумилевым, Бальмонтом, Сологубом… «Качает черт качели мохнатою рукой…» — читал он на память, глядя в окно. Когда меня приняли в труппу МХАТа, я много лет выходил на сцену с такими легендами, как Грибов, Ливанов, Тарасова. В кино, начиная с самых первых картин, посчастливилось работать с Гердтом, Мордюковой, Пельтцер, Джигарханяном, Вициным. Когда они шли по улице, люди замирали, будто видели божество: «А-а-а-а! Неужели это вы?!»
С Евгением Александровичем Евстигнеевым мы жили в одном доме и дружили. Это был актёр фантастических возможностей и человек прекрасный. Как старший товарищ опекал меня, молодого артиста. Когда я купил свой первый автомобиль, а на водительские права еще не сдал, он ездил со мной и показывал необходимые маршруты: так — на «Мосфильм» проехать, а вот по этой улице быстрее добраться до театра.
Когда нас останавливали гаишники, он высовывался из окошка и говорил: «Здорово, ребята». Его мгновенно узнавали, брали под козырек: «Проезжайте!»
Очень благодарен Жене за то, что, когда в 1980-е подумывал уйти из театра, чтобы больше сниматься (мне предлагали три-пять ролей в сезон), он категорично заявил: «Я тебе уйду! Только попробуй! Кино — это так…»
Евгений Александрович был невероятно эмоциональным. Любую информацию воспринимал близко к сердцу. Думаю, причина его трагической смерти в гениальном воображении. Английский хирург, исходя из законов своей клиники, честно объяснил Жене ситуацию накануне операции. Нарисовал на листочке сердце и объяснил: «Это ваше. И работает оно только потому, что в одном сосуде осталось небольшое отверстие. Вы можете умереть в любом случае — будет операция или нет». И он представил свою смерть как очередную роль. Доктор не учёл, что имеет дело с подвижной актерской психикой.
— Давайте вспомним ещё одного великого актера — Смоктуновского. Вы много лет играли с ним в спектакле «Иванов»…
— Это была первая большая роль Иннокентия Михайловича во МХАТе. Мы с ним тоже были соседями, нередко ходили друг к другу в гости. Он был очень легкий, естественный, улыбчивый. А как хохотал над каким-нибудь простым анекдотом — буквально до слез! Никогда больше не встречал такого заразительного смеха — от души, наотмашь. Так же смеялся мой отец, и все, никто больше. Глядя на Смоктуновского, сложно было представить, сколько тяжелейших испытаний ему пришлось пройти. Он считал, что лишь благодаря Божьей воле выжил в войну.
В двух словах история такая. В 1943 году он попал рядовым на фронт. Под Киевом был взят в плен, месяц провел в лагере для военнопленных. И вот однажды их построили в шеренгу, окружили автоматчиками и повели — куда непонятно. Шли долго, многие падали без сил, и их расстреливали. Дошли до моста через узкую речку. На пару минут отпустили оправиться. Изможденный Иннокентий Михайлович спустился под мост, а обратно подняться не смог — сил совсем не было. Он решил, что в любом случае не дойдёт, рухнет по дороге и его пристрелят, поэтому рискнул спрятаться. Встал за столб и затих. Немец зашёл проверить, все ли вышли, его не заметил, ушел. Когда стемнело, он перешёл через мост в деревню. И там какая-то женщина, рискуя жизнью — своей и детей, спрятала его в подпол и выходила. Они потом всю жизнь общались.
— За последние десятилетия вы снялись всего в нескольких картинах. Не переживаете, что вас перестали приглашать?
— В 1990-х всем пришлось несладко. В кино снимались единицы, да и то в какой-то ерунде. Тогда прекратились и популярные в советские годы творческие встречи со зрителями в рамках лектория «Товарищ кино». Не секрет, что для артистов это было приличной подработкой. У нас даже шутка сложилась: «Здравствуйте, дорогие зрители, я вам полюбился и запомнился по картине такой-то».
В общем, в 1990-х не стало ни встреч, ни записей на радио «Театр у микрофона», ни кино. Счастье, что остался театр, хотя в те годы он тоже переживал кризис. Один мой коллега предложил пойти во ВГИК преподавать по совместительству. С материальной точки зрения дело невыгодное, но интересное. Педагогика затянула — с тех пор я выпустил не один курс, многие мои ученики активно снимаются. Преподает вместе со мной и Галина, моя жена.
Ну а теперь, когда кино в стране возродилось, ролей нет по другой причине: прошло мое время, я уже дедушка. Кого мне играть в криминальных историях, которые в основном выходят сегодня на экраны? Недавно прислали сценарий с нескончаемой стрельбой и убийствами, я говорю: «Спасибо, еще пожить хочу».
Недавно видел Женю Стеблова в сериале «Жить дальше». Мне понравилось простое, человеческое содержание фильма: дед — внучка — любовь — привязанности. Вот в такой истории я бы снялся.
— Как вы относились к своему успеху?
— Успех — это долг людям. Не моя мысль — так хорошо кто-то из коллег сказал. Узнаваемость — часть нашей профессии. Она приятна, скрывать не стану. Никогда не прятался, да это и невозможно. Мне всегда было радостно и сейчас душу греет, когда улыбаются на улице, приветствуют, благодарят за фильмы. Но было и такое: «О, Евгений, иди по рюмочке выпьем», — подходят утром в гостинице какие-нибудь ребята. — «Спасибо, не могу, надо работать». — «А, зазнался. Не сядет с нормальным человеком! Артист!!!»
А молодежь меня совсем не знает, ну и ладно. Так и должно быть — это естественно. А как иначе?
— Вы относитесь к жизни философски. Вам всегда удавалось так легко и спокойно воспринимать действительность, без обид и злости?
— Актерская профессия — замечательная, но и страшно зависимая. Признаюсь, что переход от ежедневной работы к совсем иному ритму жизни дался мне нелегко. Как реагировать, когда вроде должны снимать, потом — бах, извините, нет? Когда хочется какую-то роль, а ее не дают? И хандра была, и депрессия. Но с алкоголем проблем никогда не было, просто сильно переживал, так хотелось работать. И дело не в материальном аспекте — у меня никогда не было страсти к накопительству и шику, всегда хватало того, что имею.
— И что же держит вас на плаву?
— Жизнь держит, она мне нравится. Пусть и полосатая: то все прекрасно, а то валом — болезни, неприятности, неудачи. Моя бывшая одноклассница, народная артистка Екатерина Васильева, в своё время привела меня в храм. Я ей за это очень благодарен. С Богом в душе жить легче.
— С Галиной Киндиновой, вашей однокурсницей, вы вместе уже полвека…
— Ужас, как время летит! С Галей мы вместе учились в Школе-студии: я поступил в 1963-м, она к нам пришла на второй курс. Сближались с ней, сближались и поженились, когда получили дипломы. Торжества не было — тихонько расписались в ЗАГСе на Кутузовском.
— Сразу было ощущение, что это ваша женщина?
— Не знаю, что это было... На нашем курсе много было красивых девчонок, Галя не была самой яркой, но ведь не это главное.
— Никогда не думали, что любовь ушла и все еще можно переиграть?
— Да разные мысли приходят в голову. И что? Как приходят, так и уходят. Сложности, конечно, были и есть, о чем разговор. Однажды меня батюшка спросил: «Какие самые важные слова в христианстве?» Я задумался и не знал, что ответить. Он говорит: «Любовь, радость и смирение». Так и есть: когда в жизни становится тяжело, помогает смирение.
— Расскажите про дочь и внучку. Наверняка обеими гордитесь?
— Дашенька у нас поздний ребенок, она появилась, когда нам с Галей было уже сорок. Мы в ней, конечно, души не чаяли. Дочь — это праздник, величайший подарок, наш свет… На съемки я ее с собой не брал — зачем ребенка мучить? А вот по гастролям она с нами поездила. Когда упал железный занавес, МХАТ каждое лето стал выезжать за границу, мы были нарасхват. Дашка всегда нас сопровождала.
На наше с Галей счастье, в актрисы дочь не пошла. У нее с детства яркие лингвистические способности, о чем нам постоянно говорили педагоги. В старших классах наняли ей репетиторов, и она сама поступила в МГИМО. Окончила, работает юристом.
— Традиционный вопрос: что переиграли бы в своей жизни?
— Мне нравится, чем я всю жизнь занимаюсь. Хотя были роли, которые не хочется вспоминать, и кажется, зритель их тоже забыл. Значит, туда им и дорога. Огорчает одно: к великому сожалению, с годами время несется все быстрее и быстрее. Знать бы, как его притормозить…