Есть всего лишь ОДНО свидетельство о присутствии дощечек в нашем мире, исходящее не от Ю.П. Миролюбова. Рассмотрим его внимательно.
В статье 1973 года Филипьев вкратце обрисовал свое представление о событиях: "Изенбек обрел снова в Югославии матросский мешок с его дощечками, привезенный кем-то другим не то из Крыма, не то из Новороссийска. Миролюбов описал иную версию с вестовым, прибежавшим к пароходу и передавшим Изенбеку мешок с дощечками. Мне он признался, что это выдумка и что придумать эту версию посоветовал ему А. Кур." [61]
Не удивляюсь, вообще-то. Куренков умел врать без стеснения. Хотя Миролюбов сам столько наврал, что вполне мог и без советов обойтись. Нет-нет, я и Филипьеву не верю на слово, но вестового-то точно не было. Значит, либо Изенбек Миролюбову совершенно непонятно зачем сказал неправду, либо Миролюбов всем остальным набрехал.
Но пока о Филипьеве. Вся гипотеза с получением мешка в Югославии крепится на его уверенности в том, что в 1923 году в белградской газете была статья о Федоре Артуровиче и его находке. Логика проста: раз он о дощечках с журналистом говорил, значит он их уже получил. Как? Как-то.
Вспомнил он о газете, надо заметить, не сразу. В 1958 обнаружил публикации текстов Велесовой книги в журнале "Жар-Птица" [145], но только весной 1966 заговорил о заметке.
"В 1920-х годах (приблизительно до половины 1923 г.) в белградской газете "Новое время" была помещена небольшая статья (около 30 или немного больше строчек), в которой вкратце сообщалось, что во время боевых операций в районе Курска Изенбеком были найдены в разгромленной красными (матросами) библиотеке какого-то имения, древние, частично фрагментированные дощечки, написанные древними русскими письменами и представляющими собой большую историческую ценность. Далее сообщалось, что Изенбек собирается эти тексты опубликовать и, также, кажется, что он куда-то уезжает на запад, не то во Францию, не то в Бельгию – уже не помню. Эта статья запечатлелась у меня частично в памяти, так как я с юношеских лет интересовался археологией и ездил даже на раскопки проф. Веселовского." [145]
Газета такая действительно, была. Выходила именно в те годы, в Белграде. И я могу допустить, что 43 года спустя Павел Тимофеевич помнил чем-то поразившую его заметку. Сомнительно, но мало ли какие бывают у людей особенности памяти. Тем более, что вроде и причина есть. Хоть и не настолько веская, чтобы сделать вырезку из газеты, а затем следить за выходом обещанной публикации с заинтересовавшими текстами.
Обращает на себя внимание одна кривая деталька: отсутствие точного адреса имения. Уж в 1923 Изенбек не мог его еще забыть? Конечно, есть вероятность, что в статье фамилия или местность были указаны, а Филипьев не упомнил. Только вот он пишет про Курск, а рядом там имение названных Миролюбовым Куракиных, которое Филипьев всегда и отстаивал как место находки. И еще больше смущает упоминание матросов, которые в изложении Миролюбова появились отнюдь не сразу. Сдается мне, что Филипьев все-таки опирается на ту историю, что получил от Миролюбова, а вовсе не на статью, только добавляет туда активного Изенбека.
.
Будучи человек упертым, Филипьев частным письмом не удовлетворился. Весной 1967 он написал в газету "Новое Русское Слово":
"...Заметка в "Новом Времени" (в Белграде) в период между январем и концом июня 1923 г. В заметке этой сообщалось вкратце о том, как, кем и где дощечки Изенбека были найдены, как они исторически ценны и какого периода русской истории они касаются. О самом Изенбеке в заметке сообщалось, что он собирается их издать, а пока что выезжает во Францию." [60]
Надо же, за год вспомнил, что во Францию, а сперва сомневался...
Достаточно ожидаемо для тех, кто знаком с подводными течениями тех лет, немного промедлив, всё же откликнулся Миролюбов. Написал, естественно, в газету, а не Филипьеву. "Никакой такой заметки, даже краткой, в "Новом Времени" напечатано не было. Его ввели в заблуждение." [146]
И откуда бы ему знать, спрашивается? Не он же был редактором, а Суворин.
Так странно, что он вдруг отвергает казалось бы желанное подтверждение существования дощечек. Всё дело в уверениях Филипьева, будто Изенбек сумел понять, что в дощечках написано. Это означало, что он не был плохо говорящим по-русски полу-туркменом и вообще вечно пьяным быдлом. То есть, не таким, как его описывал Миролюбов. У Филипьева, крайне впечатленного общением с Юрием Петровичем, появилась идея-фикс, что тот фактически украл сделанное покойным художником. Он убедил себя, что это Изенбек делал фото, сидел с текстами, разбирал их, лишь порой давая Миролюбову какой-нибудь осколок. А отсутствие первичных списков объяснял тем, что они были написаны рукой Изенбека, почему Миролюбов их и уничтожил, скрывая свою "кражу".
Так что заметка для Филипьева больше значила не как доказательство реальности дощечек (в чем он не сомневался), а для возвращения блеска образу Изенбека, который не бросил сокровище валяться в углу, а отнесся к нему весьма ответственно. И лишь внезапная смерть позволила Миролюбову заслонить собой настоящего героя истории.
Миролюбов отлично это понимал, потому и выступил с возражением.
.
В октябре 1968 неугомонный Филипьев в частном письме возвращается к теме:
"...в статье в марте, апреле, или до середины мая. Было еще холодно и мой приятель, принесший эту газету, был в зимнем пальто. Статья была на второй странице, во второй строке справа." [147]
И вот тут я перестаю ему верить. За два года до этого он не помнил точно год, было "в 1920-х, до половины 1923", но вдруг может указать даже страницу и столбец (который он назвал строкой)?! И пальто приятеля, когда тот принес именно этот номер? Причем еще в 1967 период был шире: "между январем и концом июня".
Вспоминает и в очередной статье, делая откровенный упор на способности и заслуги Федора Артуровича:
"В древнерусском языке Изенбек разбирался тоже не плохо, это видно по тем сведениям, которые он дал, еще до изготовления списков, о содержании дощечек и о их исторической ценности, для статьи в одном из весенних номеров 1923-го года суворинского белградского "Нового Времени" (вторая страница, второй столбец справа). Мы со школьной скамьи интересовались археологией и даже ездили дважды в ранней юности, с разрешения строгого на этот счет профессора археологии Веселовского, на раскопки огромного скифского кургана Майская гора, которыми он руководил – поэтому так остро запечатлелась эта статья в памяти..." [148]
И вскоре просит уточнений у Калянского, сослуживца и друга Изенбека, о том, когда последний покинул Югославию.
"Это очень важно для розысков весеннего номера 1923 г. "Нового Времени", в котором, по-видимому, сам Суворин (без подписи) поместил статью ..... Однако я не помню месяца и числа, а без этого в Конгрессиональной библиотеке в Вашингтоне, как и в архиве, увезенном из Белграда, а также из Праги в Совдепию, трудно разыскать..." [143]
Видите, что происходит? Он добавляет детали к первоначально простенькой картине. Теперь уже припомнил и про отсутствие подписи.
Но я не считаю, что Павел Тимофеевич сознательно лгал. Потому что он прикладывал усилия для того, чтобы заметку найти. В начале 1971 его бельгийский корреспондент сообщает: "Я писал директору библиотеки Сербской Академии Наук и тот, за отсутствием газеты, направил мою просьбу в Народную Библиотеку... Narodna Biblioteka. Knez Mihailova, 56. Beograd." [149] Тогда Филипьев ищет связи и весной 1973 обращается к Борису Кольгицкому, живущему в пригородном районе Белграда: "Нужен фотостат этой статьи или, просто, его копия, с указанием № газеты, числа и месяца. Вся работа займет не более 2-3 часов. Будет хорошо оплачена." К этому времени он совсем запутался, период публикации стал с марта по сентябрь, длина заметки с 30 строк выросла до 50, да и располагаться она стала посредине 3-й страницы. Плюс откуда-то появилась датировка дощечек: приблизительно V-VI век. Тем не менее, Филипьев сам верил в реальность статьи и старался ее отыскать. [150] Но в мае 1973 он получил ответ: "К сожалению ничего я не мог найти... Народной библиотеки больше не существует". [151]
.
Прочие влесовцы, что для них совершенно естественно, ничего не искали. Асов только посидел не то день, не то три в нашем архиве и не обнаружил там нужного номера белградской газеты. Конечно, найдись такая статья, она не решит вопроса о подлинности Велесовой книги, но хотя бы зафиксирует дощечки именно у Изенбека. А то ведь больше ни одной зацепки нет.
О статье Филипьев заговорил почти через 10 после знакомства с дощечками. К тому времени он уже переписывался с сослуживцами Федора Артуровича и имел представление о его передвижениях по Европе. И ссорился в 1967 (на страницах эмигрантского "Нового Русского Слова") с Сергеем Лесным из-за того, что один превозносил как спасителя русского сокровища Изенбека, а второй Миролюбова.
Думаю, что на самом деле ему могла попасться заметка о старинной рукописи, вывезенной кем-то из эмигрантов. Заметка, которую он помнил весьма туманно, через десятки-то лет. А когда желание сохранить веру в подлинность дощечек натолкнулось на очевидные неувязки в россказнях Миролюбова, на выручку пришла старая газета, благо точной даты выезда Изенбека из Югославии определить так и не удалось. Павел Тимофеевич в конце концов сам себя убедил, что в заметке было именно об Изенбеке и дощечках.
.
При этом Филипьев не заметил оставшиеся три подводных камня размером с семитысячник.
1) Почему Изенбек, моряк, артиллерист и художник, за 17-18 лет не донес дощечки до историков? Он был достаточно образован, чтобы понимать разницу между подготовленным исследователем и дилетантом. И достаточно вменяем, чтобы суметь найти специалистов хоть в Белграде, хоть в Париже, хоть в Брюсселе. Допустим, сначала могло быть глупое намерение публиковать тексты самому, но потом, когда шло время, а дело не продвигалось? К тому же, Изенбек любил и хотел рисовать. Две войны подряд, более восьми лет он был лишен возможности создавать картины. Это было его мечтой, на это он готов был тратить время, деньги и силы. А кропотливая переписка текстов ничего общего с рисованием не имеет.
2) Как художник, участвовавший в экспедиции Фетисова, Изенбек скорее всего знал про технику эстампажа, и точно знал о том, как делаются зарисовки и прориси. Как петербуржец, Изенбек не мог не знать, что такое фотоаппарат и как им пользоваться. Никаких бешеных денег простые модели не стоили. Однако за почти два десятка лет он сделал жалкие 5-10 фотографий и ни одной прориси, ни одного эстампа.
И ни на одной его картине или графическом рисунке нет и намека на дощечки, с которыми он якобы многие годы возился, то есть они сильно его увлекали. Художник не перенес на полотно столь редкий и пробуждающий фантазию предмет, как тысячелетней древности дощечка с уникальными записями? Вероятность такого поведения решительно стремится к нулю.
3) Теория не отвечает на простой вопрос: когда и как Изенбек мог разбирать этот текст? Если он нашел дощечки в походе на Москву, то времени на посидеть и поразбирать написанное на потемневших дощечках корявым языком, без разбиения на слова, у него не было. Читать "с листа" это невозможно. Надо сначала переписать. Рывок на Москву, потом отступление, вроде там аж с неделю у них был отдых? Потом еще отступление, эвакуация из Новороссийска. Причем сам Филипьев предполагал, что может при той бардачной эвакуации в марте 1920 Изенбек и расстался с мешком. Ну пусть даже позже, в Крыму.
Бои, бои, бои. Да, иногда, несколько дней, позиционные. Но сколько времени мог командир Изенбек уделить дощечкам, какие при этом имел пособия по языку и истории? А ведь он не историк, не филолог и не лингвист.
Что можно разобрать между атаками бронепоездов в чудесном "авесякшаврзіямсвемаатоііасуте" (дощечка 5б)?
А догнал его мешок только в Югославии, где он часть времени был с Калянским и тот мешка не видел. То есть, относительно спокойного общения с текстами, с вероятной возможностью взять в библиотеке какие-то словари – скока там остается? Летом 1923 он уже жил в Брюсселе и достаточно обустроился, чтобы рисовать местную церковь. Прочесть и понять настолько, чтобы делать сообщения о содержании текста, определять период, о котором дощечки рассказывают... Когда? А ведь ему еще надо было зарабатывать на жизнь.
60. Опубликованное письмо П.Т. Филипьева в Редакцию газеты "Новое Русское Слово". 18 марта 1967.
143. Письмо П. Филипьева Ю.Г. Калянскому 27.12.1968 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 16.
145. Письмо П. Филипьева В.В. Щавинскому, 20.05.1966 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 16.
146. Опубликованное письмо Ю. Миролюбова в Редакцию газеты "Новое Русское Слово". 21 апреля 1967.
147. Письмо П. Филипьева Н.В. Казакову, 08.10.1968 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 2.
148. П. Филипьев. Статья "Многострадальные Дощечки". Октябрь 1968. – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 16.
149. Письмо Н.В. Казакова П. Филипьеву, 02.01.1971 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 2.
150. Письмо П. Филипьева Б. Кольгицкому, весна 1973 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 14.
151. Письмо Б. Кольгицкого П. Филипьеву, 30.05.1973 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 2.