Звонок в дверь. Восемь утра субботы. Я стою с кружкой остывшего кофе, смотрю в глазок.
— Оленька, это я.
Голос. Двадцать лет прошло, а я узнала бы этот голос среди тысяч. Дрожь по спине — будто кто-то прошелся вдоль позвоночника ледяной рукой. Он стоит на пороге в дорогом пальто, с чемоданом на колёсиках. За плечом — дорогая сумка.Лицо моложе, чем должно быть в его сорок пять. Зубы белые, ровные. Улыбка успешного продавца.
— Пустишь?
Пускаю. Как не пустить родного брата. Пусть и такого.
Из записей психотерапевта Анны Владимировны С., занесённых в картотеку :
Пациентка О., 42 года. Обратилась с жалобами на бессонницу, тревожность. Причиной своего состояния назвала внезапное появление брата после двадцатилетнего отсутствия.
Брат уехал в девяностые за границу (вроде как в Англию, он в это никого не посвящал) "крутиться" как он нам сказал, конечно же обещал писать. Но не написал ни строчки.Через общих знакомых мы знали что он жив,и его дела идут очень неплохо. Отец у нас умер давно, а мать потом попала в больницу, рак поджелудочной, 4 стадия,"сгорела" она быстро,я даже не могла ему сообщить, не знала ни телефона ни почты. Похороны — его конечно же нет, хоронила я на свои, на последние деньги. Потом оглашение завещания — его конечно же нет. Но теперь,когда он узнал через тех-же знакомых про квартиру в центре, оценённую в семнадцать миллионов, —и вот он здесь.
И сейчас сидит за моим столом, листает документы на наследство. Пальцы холёные, кольцо золотое. Во время чтения делает пометки в телефоне.
— Понимаешь, Оль, я готов заплатить тебе за всё. За то, что ты одна тянула родителей. За похороны. За всё. Но квартира... квартира мне нужна. Вернее моя доля наследства
Он говорит это так буднично, будто просит передать соль. А я сижу и думаю — где же тот мальчишка, который когда-то научил меня кататься на велосипеде? Который делился со мной мороженым пополам? Который плакал, когда уезжал?
— Деньги у меня есть, — продолжает он. — Могу дать еще два ляма сверху твоей доли. Чистыми.
Запах его одеколона въедается в мою кухню. Дорогой. Навязчивый. Чужой среди запахов моей жизни — борща, который я варила вчера, герани на подоконнике, старых книг.
— А если я не соглашусь?
Пауза. Долгая. Он откладывает телефон, смотрит мне в глаза впервые за все это время.
— Тогда через суд. У меня очень хорошие адвокаты.
Из SMS-переписки О. с подругой Мариной:
— Марин, он приехал.Мой брат, о котором я тебе рассказывала .
— Тот самый брат? Господи, Оль, как дела?
— Требует долю в квартире. Говорит — своё заберёт.
— А ты?
— Не знаю. Честно — не знаю.
— Приезжай. Поговорим.
— Не могу. Он остался ночевать.
Ночью лежу и слушаю, как он ходит по родительской спальне. Скрипят половицы. Те же самые половицы, что скрипели, когда мы с ним в детстве пробирались к холодильнику за вареньем.
Утром он сидит на кухне с планшетом. Листает сайты недвижимости.
— Что ищешь?
— Тебе квартиру. Двушка в Марьино же тебя устроит?
Тон такой, будто он покупает мне подарок. Будто я должна радоваться этому.
— Костя, а ты хотя бы хочешь знать, как мама последние месяцы...
— Не надо, — он перебивает. — Я знаю, что ты сделала. И я благодарен. Но это не значит, что я отказываюсь от своих прав на наследство.
Права. Семья для него теперь — это права. Обязанности и любовь забыл где-то между Москвой и Лондоном.
Из показаний свидетеля по делу о наследстве:
Опрашиваемая по делу о наследстве Петрова М.И., соседка по дому. Знала семью двадцать лет.
Показывает: после смерти родителей квартиру обихаживала только дочь. Сын не появлялся.Похороны организовывала одна дочь. Кредит за лечение матери выплачивала дочь. Сын объявился лишь через два года после — когда в районе началась генеральная реконструкция и цены на жильё выросли втрое.
Вечером он заказывает доставку суши. Дорогих. Предлагает мне.
— Не хочу.
— Ну ты же не будешь голодать из принципа?
Беру. Они безвкусные, как картон. Или это я перестала чувствовать вкус.
— Костя, а если бы родители были живы... ты бы приехал?
Он жуёт, думает. Долго думает.
— Наверное, да.
— Наверное?
— Оль, я не такой, как ты. Я не могу сидеть у постели и держать за руку. У меня другая жизнь.
Его "другая жизнь" — фотографии в инстаграме. Рестораны, девушки лет двадцати пяти.Дети у него, кстати, есть. От первой жены. Он им платит алименты, видится раз в месяц.
— А знаешь, что мама говорила перед смертью?
— Не хочу знать.
— "Костю прости. За всё прости".
Он кладет на стол палочки, и отводит взгляд.
— Не надо эмоционального шантажа.
Шантаж. Он называет последние слова нашей матери шантажом.
Третий день его пребывания. Я готовлю завтрак, он говорит по телефону. На английском. Смеётся над чем-то.
— ...yes, darling, just family business... a week, maybe two...
Семейные дела. Мы теперь просто семейные дела.
— Кость, а что если я не подпишу? Что если останусь тут?
Он заканчивает разговор, откладывает телефон.
— Тогда останешься без квартиры и без тех денег что я предложил. Через суд всё равно получу половину. Но уже без моей компенсации.
Его уверенность пугает. Будто он уже всё просчитал, со всеми договорился. Будто я — просто препятствие, которое нужно устранить.
— А если я подам в суд первая? Признают, что ты отказался от наследства де-факто?
— У меня справка, что я был за границей и не мог знать о смерти родителей. Мой адвокат уже всё проверил.
Справка. Конечно, есть справка. На всё есть справки.
Из дневника О., запись от 8 апреля:
Сегодня он принёс цветы. Мамины любимые — белые хризантемы. И сказал: "Хочу съездить на кладбище".
Мы поехали. Он стоял у могилы десять минут, молчал. Потом вдруг заплакал. Настоящими слезами,не притворяясь, плакал долго, как мальчишка который потерял все.
И я подумала — может, он просто не умеет по-другому? Может, двадцать лет он бежал не от нас, а от самого себя? От того мальчика, который умел плакать?
Но потом в машине он снова заговорил о документах.
Неделя третья. Он всё ещё здесь, бегает по адвокатам и нотариусам, ищет свидетелей. Я встаю ночью, иду на кухню за водой. Он сидит в темноте, смотрит в окно.
— Не спится?
— Нет.
— О чём думаешь?
— О том, что мог бы быть другим.
Первый раз за эти дни он говорит что-то настоящее, от себя.
— А что мешало?
— Страх, наверное. Боялся не оправдать ожидания живя тут. Легче было исчезнуть, и добиваться чего то,ты же знаешь ко мне всегда были очень высокие требования.
В полутьме его лицо кажется моложе. Будто тот мальчишка, что терроризировал нашу маму своими каверзами, на мгновение пробился сквозь твёрдую оболочку успешного мужчины.
— Костя, а если мы разделим как-то по-другому?
— Как?
— Не знаю. Ты будешь жить тут, а я куплю однушку рядом. Будем на связи. Как должно быть в семье.
Он молчит. Долго молчит.
— Мне некогда играть в семью, Оль. У меня бизнес, обязательства.
— А у меня что? Ничего нет?
— Не ты ли сама выбрала остаться здесь? Ухаживать за ними? Никто не заставлял.
Вот оно. Наконец-то. Он считает, что я сама себя закопала заживо. Что я могла бы поступить как он — уехать, забыть, начать новую жизнь где-то далеко. Сделать как он.
А может, он прав? Может, я действительно выбрала такую участь? Быть хранительницей воспоминаний, болезней, последних дней?
— Знаешь что, Костя? Я согласна на все твои условия. Но есть одна просьба, больше никогда не называй меня сестрой.
На мои слова он просто буднично кивает.
SMS O. подруге Марине на следующий день:
— Я все подписала. Он улетает завтра.
— Жалеешь?
— Не знаю. Наверное, надо жалеть. Но не могу.
— А что будешь делать?
— Куплю кваритру. Заведу кота. Буду жить.
— Только?
— А разве этого мало?
Аэропорт. Я провожаю его. Почему — не понимаю сама.
— Спасибо, что приехала.
— Не за что.
— Если что... ты знаешь мой номер.
— Знаю.
Он обнимает меня на прощание. Неловко, формально. Будто клиента после успешной сделки.
— Оленька... я правда хотел приехать раньше. Когда мама болела.
— Но не приехал.
— Но не приехал.
Он идёт на посадку. Не оборачивается. Я стою и смотрю, как он растворяется в толпе. И знаю —больше мы не увидимся.
Последняя запись в дневнике О.:
Он улетел. Наследство разделили. Я переехала в небольшую квартиру на Тульской. Маленькую, но уютную.
Кота завела. Рыжий, наглый — прямо как Костя в детстве.
Иногда смотрю на его фотографии в соцсетях. У него новая девушка. Молодая, красивая. В следующем году свадьба.
А я живу. Просто живу. И знаете что? Это не так плохо, как казалось.
Вчера нашла в маминых бумагах письмо. Написанное, но не отправленное. Косте. Датировано годом ее смерти.
"Сынок, я не злюсь на тебя. Просто скучаю. Если ты когда то прочтешь это, знай — я тебя простила. Давно. Маме не обязательно понимать, чтобы любить".
Я долго думала — переслать ему или нет.
Решила — нет. У каждого должна быть возможность жить со своим выбором.
А у меня есть кот, работа и маленькая квартира с видом на небольшой сквер.
Этого достаточно. Правда, достаточно.