Истории, в которых живут чувства...

Удар пришёл как всегда оттуда, откуда я не ждала. Максим — тот самый человек, с которым делила постель и мечты о будущем — превратился в чужака за одну проклятую ссору. А его мать, Галина Петровна, решила добить меня окончательно. Судебная повестка о выселении легла на стол как приговор. Зимой. С двумя малышами на руках. За что? За то, что посмела огрызнуться на семейном сборище, когда она в очередной раз полезла с советами в нашу жизнь. Максим тогда не сказал ни слова в мою защиту — просто хлопнул дверью и умчался к мамочке...

Борис ушёл из дома в один дождливый октябрьский вечер. Взял только спортивную сумку и сказал на пороге: «Не могу больше». Алёне тогда было три года — она ещё ходила неуверенно, держась за мебель, и лепетала свои первые слова. А он даже не обернулся на её крик «папа-папа», когда дверь захлопнулась. Мои родители стали единственной опорой в этом хаосе. Мама качала плачущую внучку по ночам, а папа молча складывал в холодильник продукты, которые я не могла есть. Но жизнь — безжалостная штука. Рак забрал маму быстро, за четыре месяца...

Девяностые врывались в жизнь, как холодный ветер. Мне было четырнадцать, когда мы получили квартиру в том, что гордо называли «новым жилым массивом». Массив как массив — бетонные башни среди разрытой земли, где вместо дорог тянулись направления, а вместо инфраструктуры зияла пустота. Два магазина на весь район, автобусы ходили когда Бог пошлёт, новосёлы толпились на остановках, словно беженцы. Батя не выдержал такой жизни. «Как тут жить?» — бормотал он, глядя в окно на пустырь. Собрал свои вещички и съехал к своей матери в старый район, где всё было привычно и понятно...

Дуло смотрело прямо в переносицу. Холодное, черное, бесконечное. — Касса — мне. Остальные мордами в пол. Живо! Голос хрипел сквозь самодельную маску. В углу магазинчика сжался пенсионер-охранник, покупатели прижались к кафелю. Только кассирша стояла, словно окаменела — руки дрожали так, что мелочь сыпалась на пол звонким дождем. — Шевелись быстрее! — прошипел грабитель, сунув под нос растянутый рюкзак. Четыре месяца подряд Березовка жила как на пороховой бочке. Неизвестный с обрезом нападал на торговые точки района методично и беспощадно...

Говорят, противоположности притягиваются. Легенда, в которую верят романтики и над которой посмеиваются циники. Полина принадлежала к первым, Егор – ко вторым. Она – девочка из элитной гимназии, папин "Мерседес" с личным водителем, скрипка по вторникам и пятницам, французский с носителем по четвергам. Он – парень с рабочей окраины, где подъезды пахнут кошками и дешёвым пивом, а мечты о будущем разбиваются о настоящее ещё до совершеннолетия. Её родители, Владимир Петрович и Марина Аркадьевна, владели сетью медицинских клиник...

Мы с Мариной оканчивали разные классы одной и той же школы. После выпуска перед ней открывались все дороги — острый ум сочетался с внешностью, от которой захватывало дыхание. Такими девушками восхищаются, им завидуют, о них мечтают. Когда в России только зарождалась индустрия моды, Марина сразу ухватилась за возможность. Её лицо мелькало на показах, гонорары росли как на дрожжах. Родители чуть ли не на коленях умоляли не зарывать природные таланты в землю и получить высшее образование. «Поступи хотя бы в театральный, раз уж тебя так тянет в мир гламура и софитов», — твердили они...

Как-то раз до меня долетели разговоры о свободном парне. Характеризовали его сплошь положительными эпитетами — обходительный, рукастый, душевный, не скупердяй, трудяга каких поискать. Жил с родителями под одной крышей, но меня эта деталь ничуть не смутила. «А почему бы и нет?» — промелькнуло в голове. Невыносимо хотелось уже облачиться в свадебное платье,создать уютное гнёздышко, нянчить карапузов. Моё детство напоминало минное поле — родители беспрестанно грызлись и распускали руки.Ютились мы втроём...

Звонок в дверь. Восемь утра субботы. Я стою с кружкой остывшего кофе, смотрю в глазок. — Оленька, это я. Голос. Двадцать лет прошло, а я узнала бы этот голос среди тысяч. Дрожь по спине — будто кто-то прошелся вдоль позвоночника ледяной рукой. Он стоит на пороге в дорогом пальто, с чемоданом на колёсиках. За плечом — дорогая сумка.Лицо моложе, чем должно быть в его сорок пять. Зубы белые, ровные. Улыбка успешного продавца. — Пустишь? Пускаю. Как не пустить родного брата. Пусть и такого. Из записей психотерапевта Анны Владимировны С...

Света вернулась к Максиму через год и три месяца после того, как он сломал ей два ребра. Синяки сошли уже через неделю. Переломы срослись за два месяца. А вот память... Память цеплялась за неё мёртвой хваткой — и в маршрутке, и в очереди в «Пятёрочке», и прямо на совещании. В голове вспыхивали образы, от которых мутило. Мама наливала чай в старые треснувшие кружки и повторяла своё любимое: «Любовь зла». И как-то в этом зле Света продолжала жить. Городок у них маленький, и сплетни — как крошки для голубей...

Совсем недавно ушла одна женщина, она была моей близкой подругой. Ушла тихо и не от болезни. Сама. Без крика. Без записки и объяснений. И без отпевания и молитвы, таких не отпевают. От неё много в моей памяти осталось — она живая, добрая, с той искрой, которую редко встретишь. Сорок ей было, но глядела из-под ресниц — как двадцатилетняя. Лишь глаза выдавали: многое видели, многое вынесли. Она была мудрой и рассудительной, выручала многих советами ,и своей безкорыстной помощью. Она любила мужчину...

Теперь он никогда не повышает голос. Всё спокойно, как будто между делом: «Опять ешь?». Не со злостью, а так, просто констатирует — ведь я снова проиграла. И каждый раз внутри всё падает. Не то чтобы я не знаю, как выгляжу. Не то чтобы не понимаю, что делаю. Но это — как удар под дых, перехватывает дыхание и хочется рыдать. И мне больно, и стыдно, и невозможно объяснить, что на самом деле происходит. А на самом деле — я просто не выдерживаю. Я держусь весь день, на работе, там легче. А потом приходит вечер...

Мне было четырнадцать, когда мир исчез из под ног — мать умерла, и я осталась наедине с отцом. Не сказать, что он был плохим — не пил, не курил, не орал. Но будто что-то в нём было не то — как в человеке, у которого постоянно гудит пустота внутри. Сразу после похорон он зачем-то повёз меня на юг, к морю. Я, глупая, решила нырнуть — волны казались игривыми. А они оказались хищными.Резко начался шторм, небо потемнело Волны затянули меня. Пена била в лицо, я глотала воду и, уже прощалась с жизнью...