1. Шторм в начале
Мне было четырнадцать, когда мир исчез из под ног — мать умерла, и я осталась наедине с отцом. Не сказать, что он был плохим — не пил, не курил, не орал. Но будто что-то в нём было не то — как в человеке, у которого постоянно гудит пустота внутри.
Сразу после похорон он зачем-то повёз меня на юг, к морю. Я, глупая, решила нырнуть — волны казались игривыми. А они оказались хищными.Резко начался шторм, небо потемнело Волны затянули меня. Пена била в лицо, я глотала воду и, уже прощалась с жизнью. На берегу кто-то бегал — отец, отдыхающие... Но никто не решился войти в бушующее море. Только море выплюнуло меня обратно — как игрушку, надоевшую. Я жива, но с того дня мне стало холодно даже под солнцем.
2. Женщина за стенкой
Вернувшись домой, отец заявил, что мне нужна "женская рука". Хотя я и тогда понимала — речь не обо мне. Просто ему было одиноко. Или — телу его было одиноко. Ему тогда было сорок с копейками, возраст, когда мужчины вдруг начинают верить, что всё ещё впереди.
Через пару месяцев папа стал захаживать к Тамаре — соседке, что жила через стену. С дочкой, с прошлым, пахнущим дешёвым спиртом и громкими скандалами. Раньше её муж устраивал там бойни, и гонял всех своих домочадцев, особенно он отрывался на соей маленькой дочери, и моя мама даже стучала в стену — сил не было слушать детские вопли. Теперь же от пьянчуги не осталось и следа — а отец занял его место, словно кресло в кинотеатре, пока пусто.
3. Обмен без права голоса
Сначала отец ночевал у неё, потом квартиры решили объединить — в обмен на большую. Меня не спросили. Просто однажды вещи оказались в новых углах, а я — чужая в собственном доме.
С продуктами тогда было туго. Раньше отец хотя бы оставлял деньги, я сама всё покупала. Теперь же даже мелочь приходилось вымаливать у Тамары. На булку, на кино, на жизнь. А в ответ — "Иди, работай, нахлебница!"
Жаловалась отцу — не верил. Сказки, мол, рассказываю. А я зимой в резиновых сапогах по сугробам шлёпала. Пока кто-то на работе ему не ткнул: «Ты на чужие юбки тратишься, а дочь — будто беспризорная». Только тогда и появились у меня сапоги.
4. Комод и его тайны
Однажды её комната оказалась не заперта. Я вошла — просто от любопытства. И замерла. Комод — как сундук сокровищ: сгущёнка, тушёнка, конфеты. Всё, чего я не видела месяцами. И всё это — не для меня. Только для её дочки. А потом отец сообщил, что Тамара беременна.
Родился мальчик. С тех пор всё стало совсем другим. Не жизнь — поле битвы. Я дралась с ней, буквально. Она орала, я отвечала ударами. И не жалела.
5. Подмена любви
Через год у неё появился другой. Хахаль, как водится. Пока отец на смене — она в нашей спальне развлекается. Я их застукала. Рано пришла из школы, а её дочка была на второй смене.
Отец, конечно, не поверил. Снова. Но уже колебался — видно было по глазам. Решил проверить.
Той ночью Тамара сказала, что идёт в ночную смену. А отец взял младшего сына и поехал за ней. Вернулся с новостью: на работе её нет. Когда она утром появилась — как ни в чём не бывало — получила от него по лицу.
6. Последняя капля
Потом — мир, снова ссоры. Я поймала её с другим снова. Позвала отца. Он влетел домой и едва не прибил обоих. Только я остановила — сказала: "Не сиди за них, папа". Но и она осталась.
Я выскочила замуж — лишь бы сбежать. Через три дня знакомства. Комнатку дали от работы. Думала: вот он, мой остров. Но ошиблась. Тот брак — другой ад. Быстро вернулась. А дома — старая песня. Тамара снова пьяная, снова в милиции, снова с любовником. На этот раз отец сам всё увидел. И выгнал. Спустя четыре года ада. Хорошо, хоть не расписались.
7. Женщина номер два
Потом была Лариса. С двумя детьми. Спокойная, без пьянства. Моложе отца — традиция. Особо близки мы не стали, но она помогала с моим сыном — сидела с ним, когда могла. За это — спасибо. Прожили они вместе семь лет.
Но отец всё искал «молодость». Любовь? Нет. Женщины, как выяснилось, хотели от него только стабильности, денег и защиты. А ему казалось — они его выбирают , и все это по любви
8. Третья. Последняя
Третья "жена" была как пощёчина судьбы. С курорта. Из кустов. Да, буквально. А потом — в наш дом. Младше на двенадцать лет, с лишёнными прав на ребёнка. Пьющая. Грубая. Звала отца "морда свиная". Родня просила — выгони. Он стоял насмерть: "Не собака она. Идти ей некуда".
Когда он заболел — операция, уход, диета — она исчезла. Только бутылка и улица её волновали. А потом — апогей. Ночью, зима. Он лежачий. Она тащит его под мои окна, бросает его в сугроб и орёт:
— Забирай!
Я в халате — вниз. Он в сугробе. А она — прочь. Утром поймала её — и врезала. Никто не заступился. А я ничего не помню, все как в багровом тумане. Только руки, оттаскивающие меня, чтобы не убила.
9. После
Она прожила ещё двенадцать лет. Всё, что отец ей оставил — квартира — пропито, прогуляно. Умерла где-то в трущобе, среди себе подобных.
Отец перед смертью сказал странное:
— Только она устраивала меня… в постели.
И тогда я не сдержалась:
— У неё там, что ли, алмазами инкрустировано было, или поперек?
Почему так вышло? Не знаю. Может, наказание. Может, за то, что не дал себе времени, не побыл вдовцом по-человечески. Поспешил. Вцепился в первое, что тёплое. А дальше — только холод. И я — свидетель всему этому.