Телефон зазвонил, когда я, кряхтя и охая, пыталась дотянуться до протекающей трубы. Колени уже не те, спина тоже подводит. Шестьдесят два — не шутки, особенно если всю жизнь проработала учителем младших классов, вечно сгорбившись над тетрадками.
— Алло! Артёмушка, сынок, ты? — обрадовалась я, увидев на экране его фото.
— Да, мам. Что опять случилось? — голос сына звучал устало и раздражённо.
— Да тут кран на кухне... Хлещет как из ведра! И в аптеку бы съездить, давление скачет, а «скорую» вызывать как-то...
— Мам! — оборвал меня Артём. — Ты что, не можешь сантехника вызвать? Ну или YouTube глянь, там сейчас всё показывают. А в аптеку закажи доставку, в конце концов!
Я растерялась. Сжала трубку дрожащей рукой.
— Сынок, но я думала... Может, заедешь? Пирог испеку, твой любимый, с яблоками и корицей...
В трубке повисла тяжёлая пауза.
— Послушай, мам. Давай раз и навсегда проясним. Я никому ничего не должен, понимаешь? Я не подписывался быть твоим сиделкой или разнорабочим. У меня своя жизнь, работа, друзья. Ты взрослая женщина, справляйся сама.
Что-то оборвалось во мне. Будто последняя ниточка, связывавшая нас, лопнула с резким, болезненным звуком.
— Как скажешь, Артём, — тихо ответила я, с трудом сглотнув ком в горле. — Больше не побеспокою.
— Вот и отлично, — буркнул он и отключился.
Я так и стояла с телефоном, прижатым к уху, слушая короткие гудки. Да, я воспитала сына одна. Да, недоспала ночей, недоела куска, занималась репетиторством после работы, чтобы у него было всё. Но разве я делала это, чтобы в старости требовать? Нет... Просто я наивно верила, что любовь — она же не исчезает, правда?
Кран всё хлестал, но эта проблема казалась теперь такой ничтожной по сравнению с ноющей пустотой внутри.
Прошёл год. Долгий, тягучий, как остывшая карамель. После того разговора Артём перестал звонить совсем. Я пыталась набрать его пару раз — гудки шли, но трубку он не брал. Потом я перестала. Гордость? Нет, скорее усталость. Понимание, что не нужно навязываться.
Жизнь, она ведь не останавливается. Учится течь по-новому. Кран я починила сама — три попытки, два ролика на ютубе и сосед дядя Коля, который принёс инструменты. «Да что ж такое, Надюш, — удивлялся он, — неужто сын не мог заехать?» Я только плечами пожимала: «Занят очень».
Тот год стал годом маленьких открытий. Оказалось, соседи по подъезду — вовсе не хмурые тени, а люди с историями. Валентина Петровна с четвёртого бывала в Париже, представляете? А у Михалыча на первом — коллекция марок с птицами со всего мира. Подруги с работы вытащили меня на курсы компьютерной грамотности. Смешно, да? Я, отдавшая тридцать пять лет школе, снова села за парту.
А ещё я начала вести дневник. Простенькая тетрадка в клеточку, ничего особенного. Писала про погоду, про новый рецепт тыквенного супа, про то, как скрипит половица в прихожей. Мелочи, из которых состоит жизнь. Не писала только об Артёме — слишком больно.
Зима сменилась весной, весна — летом. Я подружилась с девочкой Машей из соседнего дома — помогала ей с уроками. Мои пенсионные накопления таяли быстрее, чем хотелось бы, но я научилась экономить.
Вечера были самыми трудными. Тишина квартиры, в которой больше не звучал голос сына, порой становилась невыносимой. Тогда я включала радио. Или перечитывала старые письма от мамы — она умерла двадцать лет назад, но её почерк до сих пор кажется тёплым.
Ноябрьским вечером, когда за окном лил холодный дождь, в дверь позвонили. Редкое событие — ко мне нечасто заходили гости. Я отложила книгу и, накинув шаль, пошла открывать.
На пороге стоял Артём. Мой сын, которого я не видела целый год. Босой — представляете? — в грязных носках. Джинсы порваны на колене, лицо осунулось, под глазом — желтеющий синяк. В руках он сжимал полиэтиленовый пакет, из которого торчали пачки дешёвой лапши и банка тушёнки.
— Мам, — хрипло произнес Артём, и в его голосе не осталось ничего от той самоуверенности, с которой он говорил со мной год назад. — Я... я больше не знаю, куда идти.
Сердце заколотилось так, что я испугалась — вот сейчас хватит инфаркт, и всё, конец истории. Я смотрела на сына, а внутри бушевала буря. Часть меня хотела закрыть дверь. Сказать: «Ты взрослый человек, справляйся сам». Бросить ему его же слова. А другая часть... та, что помнила его пятилетним с разбитой коленкой, пятнадцатилетним с первой двойкой, двадцатилетним с дипломом в руках... та часть уже распахивала объятия.
— Ботинки украли, когда спал, — невпопад сказал Артём, глядя на свои грязные носки. — Извини, что без звонка. Телефон... его тоже уже нет.
Я молча отступила в сторону, пропуская сына внутрь.
Ту ночь я не спала. Смотрела в потолок и слушала, как Артём ворочается на диване в гостиной. Сына я накормила, молча достала аптечку, обработала ссадины. Он пытался что-то объяснить — про бизнес, который прогорел, про девушку, которая ушла, забрав их общие сбережения, про друзей, растворившихся, как утренний туман. Я кивала, не перебивая.
Слова его тонули в вязкой тишине. Мы стали чужими за этот год. И дело даже не в обиде — просто мосты иногда рушатся, и восстановить их не так просто, как хотелось бы.
Утром, когда он ещё спал, я достала из шкафа старый фотоальбом. Вот Артём, совсем крошка, делает первые шаги. А здесь — с портфелем больше него самого идёт в первый класс. Выпускной, университет, первая работа... Как быстро он стал мужчиной. И как быстро разучился быть сыном.
Третий день его пребывания у меня. Артём молчаливый, потухший, непохожий на себя прежнего. Ходит по квартире как тень. То сидит часами над пустой чашкой чая, то судорожно листает газету с объявлениями о работе, но никуда не звонит.
Я всё не могла решиться на серьёзный разговор. Боялась спугнуть. Боялась, что опять уйдёт и больше не вернётся.
А на четвёртый день встретила Валентину Петровну у подъезда.
— Надюша, — обняла она меня. — А я слышала, сын вернулся? Хорошо-то как!
— Вернулся, — кивнула я.
— Что ж ты невесёлая такая? — всмотрелась она в моё лицо. — Радоваться надо!
Я вздохнула:
— Понимаешь, Валь, он вернулся не потому, что соскучился. А потому что деваться некуда. Как только на ноги встанет — снова уйдёт. И я... я не знаю, хочу ли снова через это проходить.
Валентина погладила меня по руке:
— Знаешь, что моя бабка говорила? Материнское сердце — оно как печка. Всех обогреет, но само собой не растопится. Кто-то должен дров подкинуть.
Весь вечер я думала над её словами. Перебирала в памяти наши с Артёмом отношения. Как всегда старалась за него всё решить, от всего оберегать. Может, в этом и была ошибка? Может, я так и не дала ему повзрослеть по-настоящему?
Ночью я плакала, беззвучно, в подушку. Вспоминала его детский смех, его первые победы и разочарования. А наутро я поднялась раньше обычного. Приготовила плотный завтрак: яичницу с помидорами, тосты, кофе. Разбудила сына и позвала к столу.
Артём сел, взъерошенный, с отпечатком подушки на щеке. Посмотрел на еду удивлённо.
— Мам, спасибо, — пробормотал он. — Ты... очень добра ко мне. Хотя я не заслуживаю.
Я села напротив, сложила руки на столе. Глубоко вдохнула.
— Артём, — голос мой был твёрд. — Ты всегда можешь вернуться в этот дом. Всегда. Но... ты больше не мальчик. И я должна это наконец признать.
Он замер с вилкой в руке.
— Либо ты встаёшь на ноги — ищешь работу, берёшь ответственность за свою жизнь, — продолжила я. — Либо уходишь. Третьего не дано. Я люблю тебя, но... я не буду больше быть стеной, за которой ты прячешься от взрослой жизни.
Вилка звякнула о тарелку. Артём посмотрел на меня так, будто впервые увидел. В его взгляде промелькнуло что-то... удивление? Уважение?
— Хорошо, мам, — тихо сказал он. — Я понял. Дай мне неделю.
Артём сдержал слово. Через неделю устроился грузчиком в супермаркет через дорогу. Работа не ахти, но для человека с дыркой в резюме длиной в год — уже что-то. Я видела, как тяжело ему было возвращаться вечерами — с натруженными руками, пропахший потом и усталостью. Но он не жаловался. Ни разу.
Мы жили рядом, но словно боялись друг друга. Говорили о погоде, о том, что на ужин, но никогда — о том, что было между нами. О том дне, когда он сказал мне, что "никому ничего не должен". О том, как провёл этот год. О том, кем мы теперь друг другу приходимся.
На вторую зарплату Артём купил себе новые ботинки. На третью — отдал мне деньги за квартиру, хотя я не просила. Упрямый, весь в отца. Начал бриться каждый день, подстригся. А через три месяца перешёл работать водителем — у того же Михалыча с первого этажа оказался небольшой бизнес по доставке.
И вот однажды утром — обычный будний день, ничего особенного — я проснулась раньше обычного и пошла на кухню. А там уже сидел Артём — выбритый, причёсанный, в рубашке. На столе дымились две чашки кофе и тарелки с омлетом.
— Мам, доброе утро, — чуть смущённо сказал он. — Я подумал... может, позавтракаем вместе?
Это было так... обыденно. Так просто. И одновременно так важно. Я присела напротив, взяла чашку.
— С удовольствием, сынок.
Мы говорили о мелочах. О том, что батарея в ванной плохо греет. О том, что соседский кот опять орёт по ночам. О том, что в парке распустились первые тюльпаны. Ни слова о прошлом. Ни слова об обидах. Мы просто завтракали, как два взрослых человека, случайно оказавшихся под одной крышей.
А потом случился мой день рождения. Я не ждала ничего особенного — в моём возрасте эти даты уже не радуют. Артём с утра ушёл на работу, а я занялась обычными делами.
Вечером раздался звонок в дверь. На пороге стоял Артём с огромным букетом полевых цветов (тех самых, что я больше всего люблю) и коробкой. В коробке оказался пирог — кривоватый, но старательно украшенный кремом. И записка:
"Мама, спасибо, что не закрыла дверь. И за то, что научила меня быть взрослым — пусть даже такой дорогой ценой. Я люблю тебя. Артём."
Я читала и перечитывала эти строки, а слёзы капали на бумагу, размывая чернила. Артём молча стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, как в детстве, когда боялся, что его поделку не оценят.
— Я сам испёк, — наконец пробормотал он. — Три попытки было, если честно.
Я подняла на него глаза. Не мальчик — мужчина. Со своими ошибками, своей гордостью и своей любовью. Разве об этом не мечтает каждая мать?
— Идеально, Тёма, — тихо сказала я. — Идеально.
И знаете, что? Я не требовала от него благодарности. Не ждала извинений. Не напоминала о прошлых обидах. Я просто радовалась тому, что он нашёл свой путь. Что мы оба нашли путь друг к другу — через боль, через расставание, через год тишины.
Иногда нужно потерять что-то ценное, чтобы понять его истинную цену. И иногда нужно отпустить, чтобы обрести вновь.
Подписывайтесь на канал, делитесь своими чувствами в комментариях и поддержите историю 👍
Эти истории понравились больше 1000 человек: