Глава 42.
Весна 1920 года
В раскрытое окно заносило дурманящий запах цветущей сирени. Клонилось к закату солнце, Фрол сидел в горнице, уставший от дневных трудов. Теперь ему самому приходилось работать в поле, самому пахать землю и сеять хлеб. Но Фрол не роптал: если Господь так положил, значит, так и нужно для их спасения. Верили люди, что самое страшное осталось позади. Исчезла, будто растворилась в неоглядной тайге банда. Ушли колчаковцы с их насильной мобилизацией мужиков в белую армию и выгребанием продовольствия из амбаров и кладовых. Промчался через Соловьиный Лог отряд красноармейцев, и всё затихло.
Избрали деревенские новый сельский совет. Председателем стал Колька Рябков, которого, впрочем, Колькой никто уже давно не называл, а величали все уважительно Николай Силантьичем. Ценили в нём деревенские простоту и трезвый ум. Сам он сумел не связать себя с бандой, избежал и колчаковской мобилизации, доказав, что не может он воевать из-за повреждённой в молодости ноги. Молодёжи посоветовал прятаться в тайге, в известном ему укромном местечке, и только изредка наведываться в деревню за продовольствием да в баню. Родители за разумное слово ему благодарны были. Правда, нашлись и такие, что детей своих самолично к белым отправляли, но их понять было можно. Когда у крестьянина со двора коней уводят, горе бывает великое. Ни тебе землю вспахать, ни дров из лесу привезти. Отправляли мужики сыновей к белым, чтобы те за своими лошадьми приглядывали, а при случае бежали вместе с ними. Когда большевики вернулись, деревенские практически единогласно выбрали Кольку во власть.
Разделили по справедливости землю, распределили, кому где косить луга, где скотину пасти, и вроде бы всё складывалось хорошо, но не отпускало Фрола чувство, что не вся чаша скорбей испита ещё. По крайней мере, для него ещё не всё закончилось. Отчего? Тревога ли это была за воевавшего где-то Митьку? Или глодало его непонимание, что держит Аннушку в станице в крошечной времянке-засыпухе и почему она упорно не желает возвращаться домой? Или это старость начинала испытывать его дух на прочность? Да ведь ему всего-то 53 года исполнилось, разве же это старость?
Не вернулись ещё в деревню Алексей и Прохор. Были от них весточки, что живы, да ведь война дело такое… Сегодня ты здоров и весел, а завтра по тебе псалтирь за упокой читают. Про Зойку с детьми говорили, что она обосновалась на пасеке. Новые власти монастырь в артель преобразовали, имущество пересчитали да налоги непомерные платить предписали. Старика Ермолая тоже к монастырским причислили, а куда ему одному с хозяйством управиться! Раньше управлялся, да ведь сам себе господин был, никто с карандашом над душой не стоял. Сколько дал Господь, за то поблагодарил Его. А теперь не так, теперь никого не интересует, сколько ты мёду собрал, сколько масла натопил, сколько яиц в твоём курятнике несушки произвели, - сдай положенное, и кончен разговор. Да и старел Ермолай не по дням, а по часам.
Про Котовых ни слуху ни духу не было. Где ветер носил самого Константина, где Матрёну, где Ксению — никто не знал. Сергей, принявший постриг и ставший братом Северианом, общался только с Вахрушей, временно обитавшим на пасеке.
Молился Фрол за каждого из них, а за тех, кто вестей о себе не подавал, особо. Как за живых молился, потому что у Бога все живы. Молился он теперь беспрестанно — и когда работал в поле, и когда убирал за единственной коровёнкой-кормилицей, и когда просто шёл по деревне. Оттого казался он окружающим его людям всегда невесёлым, погружённым в свои мысли и переживания.
Раздался тихий стук по оконной створке:
- Фрол Матвеич!
- Здесь я… - Фрол подошёл к окну. — Кто пришёл? А, Марья! Что же ты не входишь в дом?
- Да я быстро… - Марья Крупенкина беспокойно огляделась, не подслушивает ли кто. — Фрол Матвеич… Из Омска уполномоченный прибыл. Будет смотреть, как мы тута живём.
- Так что же, - недоуменно пожал плечами Фрол. — Пускай смотрит.
- Страшная такая…
- Кто?!
- Уполномоченный.
- Не понял я тебя, Марья!
- Уполномоченный этот — баба. Анной назвалась. Фамилию ещё сказала, да я забыла. Ругательная фамилия. Во! Курвовская. Только на самом деле не понять, баба она или мужик. На ей штаны галифе, куртка чёрная, кожаная, а сбоку револьверт на поясе. Папаха на голове со звездой. Сапоги на ногах мяконькие, добротные, такие самому царю носить не стыдно. А курит побольше иного мужика.
- Ну так что же страшного?
-Злющая она, Фрол Матвеич. Говорит, что мы тут в глуши пригрелись. Контр… ре…
- Контрреволюция? — подсказал Фрол.
- Вот, она! — обрадовалась Марья. — Развели её, говорит, здесь. А она, эта Анна, порядок нам наведёт и живо всех на чистую воду выведет!
У Фрола противно засосало под ложечкой. Вот оно… Видно, об этом и тосковала душа его. Ну ничего, Бог не выдаст.
Уполномоченная от Омского губкома партии большевиков Анна Куровская и в самом деле была больше похожа на мужчину. Походкой, хриплым голосом, интонациями, привычкой сплёвывать сквозь зубы. Светлые холодные глаза смотрели на окружающих будто бы с некоторой ненавистью.
Фрол столкнулся с нею и её свитой вечером, когда гнал свою коровёнку с пастбища.
- Ага… - сказала она. — Староста собственной персоной.
- Староста, - подтвердил Фрол, останавливаясь.
- Доброго здоровья, Фрол Матвеич! — кивнул ему Николай Рябков.
- Здравствуй, Фрол Матвеич, - потянулся с рукопожатием секретарь деревенской партячейки Антип Козлов, из поселенцев последней волны.
- Вот как! — с сарказмом сказала Куровская. — Советская власть с мироедом раскланивается и ручкается. Откуда же новый порядок возьмётся?
- Отчего же не раскланяться и не поздороваться, - сказал Фрол, пожимая руку Антипа и одновременно приветственно кивая Николаю. — Ведь мы здесь бок о бок столько лет прожили, а вот Николай так и вовсе вместе со мною из Курской губернии прибыл. Все тяготы пути вместе переносили.
- Значит, всё по-семейному тут у вас, да? — полоснула Куровская взглядом Кольку. — Жена твоя чья дочка? Филимона Кузьмина?
В глазах Куровской мелькнуло что-то адское.
- Да, Филимона Кузьмина, - ответил Колька, удивляясь осведомлённости уполномоченной. Видно, хорошо готовилась к поездке, обо всех справки навела.
- Филимон Кузьмин до революции был вторым человеком в деревне по благосостоянию. А вот этот человек… - Куровская направила длинный тонкий палец с пожелтевшим ногтем на Фрола. — был самым богатым и самым влиятельным.
- Его богатство, так же как и богатство моего тестя вынесли ещё в семнадцатом, - парировал Колька. — Выгребли всё зерно, даже семенное, увели почти весь скот. А банковские счета, вы сами понимаете, сгорели. Так что от былого богатства остался только дым.
- И вы думаете, что кто-то из них любит новую власть? — Куровская сощурилась и цыркнула под ноги Фролу тугой строчкой слюны. — Они и есть самая настоящая контрреволюция. Они же нас и раньше за людей не считали, а теперь ненавидят всей своей сущностью. Они будут пакостить и препятствовать новой жизни.
- Ну неправда ваша, Анна Петровна, - сказал Антип. — Фрол Матвеич человек верующий и грехом мараться не станет.
- И это говорит секретарь партячейки! Верующий? Вот ещё одно доказательство, что он враг. Не может быть новый человек верующим. Не может. Сам Карл Маркс сказал, что религия — это опиум народа. Новый человек решительно отвергает эти поповские сказки.
- Моё почтение! — Фрол кивнул Николаю и Антипу и пошёл к своему дому.
- Видали? — зло сказала Куровская. — Видали, сколько высокомерия в нем?
- Это недопустимо, - покачал головой один из сопровождавших её специалистов, тщедушный человек в очках, - совершенно недопустимо. Он так явно показывает нам своё неуважение.
- Одно слово контра! — припечатал высокий жилистый парнишка в форме красноармейца. — Давить таких надо.
- Не за что его давить, - упрямился Колька. — Он хороший и добрый человек. Он со смирением принял потерю своего имущества.
- Со смирением?! — подняла брови Анна. — Значит, у него где-то что-то припрятано. Человек, лишившийся всего, спокоен не будет.
- Я отвечаю за него!
Куровская посмотрела на Николая холодным долгим взглядом, потом усмехнулась:
- А за сына его, бандита, тоже отвечаешь?
- Фрол Матвеич к бандитам никакого отношения не имеет. Фёдор действительно привечал в своём доме банду, но в делах их замечен не был.
- Вот как… Ну что же… - Куровская повернулась к своим сопровождающим. — Вы свидетели нашего разговора.
- Так точно! — вытянулся в струнку красноармеец.
- Не сомневайтесь! — подтвердил очкастый.
За Фролом пришли под утро. Суровые товарищи в чёрном связали ему руки за спиной. Закричала, заплакала Аглая:
- За что? Куда вы его? Фролушка! — кинулась она к мужу.
Один из товарищей грубо толкнул несчастную к печке.
- Не трогайте её — прикрикнул Фрол на палача и, повернувшись к жене, спокойным голосом сказал, - Не надо, Аглаюшка, не плачь! Чего Бог не допустит, то не случится. А если случилось, значит, на то Его Святая воля. Не бойся ничего. Господь не оставит тебя.
- Фролушка! — снова кинулась к нему Аглая. — Дайте хоть обнять его, ироды!
И снова тычок в грудь, а потом чёрное дуло пистолета было безжалостно направлено ей в голову.
- Одежду, рубахи, штаны! Куда же вы его в одном исподнем!
Товарищи в чёрном молча подтолкнули Фрола к двери.
- Не беспокойся, Аглаюшка. Господь не оставит! — сказал он с ласковой улыбкой. — Ничего не бойся.
Тоска съедала его сердце. Что с нею будет теперь? Не арестуют ли и её следом за ним? Одно поддерживало его — вера в благость Божию.
Но Аглаю не арестовали. Её просто выгнали со двора. Дали собрать узел самых необходимых вещей и выгнали.
- Изба добротная! — рассуждала Куровская, попыхивая самокруткой. — В деревне нет сельсовета, так где же ему и быть, как не в доме, конфискованном у богача!
- Я против этого! — кричал Николай. — Сельсовет у нас есть!
- В бане…
- Нам вполне достаточно этого помещения! Сельсовета в доме Гордеевых не будет!
- Будет, ещё как будет! — Куровская многозначительно посмотрела на своих свитских. — Новая власть должна располагаться не на задворках, не в вонючих банях, а в приличных помещениях. А уж проводить в бане заседания партийной ячейки — это кощунство.
- Так точно! — гаркнул красноармеец.
- Несомненно! — подхватил тщедушный специалист.
- Что с барахлом делать? — деловито поинтересовался красноармеец.
- Отдать людям, чьим трудом это барахло было заработано, - Куровская стряхнула пепел с папироски и сплюнула. — Скажите народу, пусть разбирают кому что нравится.
- Так точно!
Что-то кричал Николай, но уполномоченная его не слушала.
- Погодите, ещё не всё, - сказала она. — Чего ещё не хватает в этой деревне?
- Клуба! — с готовностью сказал очкарик. — Это ведь место, где неграмотный, непросвещённый народ открывает свои глаза, просыпается от многовекового дурмана…
- Вот именно! — злорадно вскричала Анна. — И каким должен быть клуб? Каким должен быть этот очаг просвещения и культуры?
- Несомненно красивым. Самым красивым зданием в населённом пункте.
- И где же, Меер Моисеевич, вы видите такое здание?
- А вот там! — очкарик показал на дом Филимона.
- А ты, Иван, тоже так считаешь? — повернулась Куровская к красноармейцу.
- Так точно!
- Нет! — Николай рванулся к Анне. — Мы построим настоящий клуб! Дерева здесь достаточно, руки есть. Нельзя выгонять людей из их домов!
- Видите, как он тестя своего защищает? — Куровская подмигнула своим спутникам.
- Развели здесь семейственность! — пробубнил красноармеец.
- С этим надо заканчивать! — Меер Моисеевич снял очки и протёр линзы платочком.
- Именно! — усмехнулась уполномоченная. — Итак, в доме Кузьминых отныне будет клуб. Дать хозяевам полчаса на сборы. Разрешаю взять только то, что умещается в узел. Остальное пусть разбирают бедняки.
- Я не позволю! — бушевал Николай, но его возмущение только забавляло Куровскую.
Стариков Кузьминых вышвырнули на улицу, и народ, стыдливо пряча глаза, начал понемногу растаскивать их вещи по своим избам.
- Как же так? — плакал Филимон. — Я ведь своим трудом этот дом строил! Никого не ограбил, никого не обидел. За что же это мне?
- Да ведь и Фрол никого не грабил, а их дом отобрали. Да ещё и самого арестовали. Ничего, проживём! — утешала его Полина. — А ты порадуйся за людей. Мы пожили в красивом доме, пусть и они теперь попользуются.
А Лукерья, принявшая родителей в свою избу, ломала голову — отчего лицо этой уполномоченной кажется ей таким знакомым и где они могли встречаться. Разве что в Михайловке в церкви… Или в гостях у одного из батюшкиных знакомцев в уездном городке? Фамилия её Лушеньке точно не была знакома, но ведь женщина сменить фамилию может не один раз.
Плакал в горнице отец, причитал, будто по покойнику, терзал Лушенькино сердце, а тут ещё Николай где-то задерживался. Ночь уже на дворе, а его всё не было. Ох, уж это председательство… Первых сельсоветчиков белые расстреляли, теперь красные пришли, а покоя всё равно нет.
Постучали в окно. Рванулась Лукерья к двери — соседка пришла. В руках гора тряпья:
- Возьмите, это родительские вещи. Ведь совсем голыми прогнали их! Им ведь нужно будет!
А следом другая:
- Лукерья, сапоги-то отцовы забери. Ты не думай, я себе ничего не взяла. А что брала — токмо для стариков, чтобы им вернуть.
Всплакнула Лушенька. Тяжко было на душе и светло одновременно. Тяжко из-за отцова горя, из-за страха за мужа, а светло из благодарности к людям, пришедшим на выручку.
Аглая тем временем к сыночку своему Петру подалась. Феклуша её радушно встретила:
- Живи, мамань, сколько хочешь. Ты нам не в тягость.
Прошла Аглая в горницу, да босой ногой во что-то скользкое попала.
- Что это? — отступила она в сторону.
- Ой, мамань, не успела я убрать… - засуетилась Фёкла. — Сашка, поганец, обоср-ся. Щас я, живо. Вытри ноги тряпкой. У печки тряпка.
Вздохнула Аглая. Спёртый в избе запах, детскими «подарками» пахнет, а делать нечего. Не нравится — никто здесь не держит. Ну ничего, силы ещё есть, можно в избе прибраться, помыть. Она, Феклуша, бедненькая, и в самом деле не успевает до каждой мелочи дойти, кому же, как не свекрови помочь ей по хозяйству!
- Мамань, ты есть хочешь? — суетилась Фёкла. — Хлебушка отрежу, квасу налью.
- Не хочется мне что-то…
- Тятю-то куда увезли?
- Говорят, что в уездной тюрьме он. Завтра схожу, отнесу ему одежду, ложку с кружкой да сухарей немного. Я ведь, Феклуша, ему уже собрала узелок, а тут по мою душу пришли. Собирай, говорят, вещи. Так я этот узелок и прихватила.
- Что, своего ничего не взяла?! — удивилась невестка.
- Сверху на Фроловы вещи кинула рубаху свою да исподнее, чтобы не заметно было, что это ему. Ничего, мне хватит, а ему в тюрьме негде взять.
Утром, едва рассвело, она отправилась в путь. Часть дороги прошла пешком, а потом добрые люди подвезли её на телеге, не взяв ни копейки денег, и к тюрьме она подошла, почти не устав, летя, словно на крыльях. Надежда грела её, что дозволят им с Фролушкой увидеться. Хоть издалека, хоть одним глазиком, хоть голос его услышать…
Но нет. Суровый охранник не впустил её внутрь здания, как, впрочем, и других посетителей. Все толпились у входа, поглядывали на окна — вдруг выглянет близкий человек… Но двойные решётки на высоко расположенных проёмах не давали заключенным ни одного шанса.
- Милок, ты хоть скажи, здесь ли Гордеев Фрол Матвеич?
- Откуда мне знать? — огрызнулся охранник.
- Мне узелок бы ему передать. Забрали ведь в одном исподнем!
- Оставь свой узелок. Если он здесь, то я отдам ему, когда закончится моя смена.
- А если его здесь нет? — упавшим голосом спросила Аглая.
- Твоё дело, баба. Не хочешь, не оставляй.
Охранник недовольно отвернулся.
- Что ж, возьми, милок. Благослови тебя Бог.
Аглая положила узел у ног охранника и пошла прочь. Завтра она придёт сюда снова, а пока… Пока она пойдёт к дочери, к Любушке. Где же и не найти кров матери, как не у доченьки родной…
Вечерело, алело зацепившееся боком за дальние холмы солнце, шла по пыльной улице женщина, твёрдо знавшая, что не оставит Бог в беде ни её саму, ни Фрола, ни Россию, что нужно набраться терпения и ждать, что настанет день, когда выйдет из-за туч солнышко и осветит души всех, уповающих на Него.
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 41) Виноват я
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit
Фото сирени отсюда https://www.inpearls.ru/1997768