Глава 41.
Осень 1918 года
- Как же ты, Фёдор, в глаза людям смотреть будешь?
- А я, батя, давно уже людям в глаза не смотрю, - Федька крутил в руках, мял и безжалостно ломал дорогую папироску.
- Что так? — Фрол тяжело смотрел на сына.
- За лавку нашу. Знал ведь, что нельзя так… А теперь вот… ни денег, ни лавки. Для чего марался…
- А теперь для чего мараешься? С Дарьиным братом связался, баб с детишками выследил, банду привёл в деревню… Сколько горя вы людям принесли!
- Я ведь, батя, и не думал, что Дашка брата своего вызовет. Увидел, как Митрий на гору ходит с мешками, захотелось рассказать ей новость.
- Ну да, ты не виноват, это баба тебя с толку сбила! — усмехнулся Фрол.
- Я ведь, батя, всю нашу жизнь совместную старался угождать ей. Хотел жить в согласии и любви, чтобы как у вас с маманей. Только она совсем не как маманя оказалась. Красивая, манкая, вот и бросилась мне кровь в голову. Сам не заметил, как увела она меня в сторону от правды. Ох, батя, батя… Ведь ты видел всё нутро её, видел и слабость мою пред нею. Отчего же ты не вразумил меня, не открыл глаз мне?
- Оттого что после свадьбы своего дитяти родители на него прав не имеют и между супругами встревать не могут. Вразумляться ты сам должен был Святым Писанием и молитвами. Да и не слушал ты слов моих. Помнишь, когда вы лавку свою только открыли, я просил тебя людей не обижать? Ты ведь отмахнулся от меня. Разве, мол, можно барыш иметь без обману!
- Барыш, барыш… Кругом барыш да табыш*… К Петьке придёшь — в избе грязненько, ребятишек голозадых куча, не знаешь, куда ступить, чтобы в дерьмо не вляпаться, а на душе покой. Домой вернёшься — чистота и достаток, а в воздухе будто висит что-то… И слова лишнего сказать нельзя, всё по своему усмотрению Дашка повернёт. Разве я враг брату своему, Митьке? Разве нарочно выслеживал его? Господи, для чего послал ты её мне?!
--------
* прибыль (тат.)
--------
- Эх, Фёдор, Фёдор… - Фрол сокрушённо покачал головой. - За что Господь наш Адама и Еву из рая выгнал, знаешь ли?
- Знаю. За то, что запретного плода отведали.
- Э, нет! Заповедь Господню не соблюли, это грех, конечно. А ещё худший грех был в том, что Адам покаяться не захотел перед Богом. Прощения не попросил, а свалил всё на Еву. Это, говорит, женщина, тобою даденная, меня с толку сбила. Эвон как! Самого Бога замазать пытался: «тобою даденная», говорит. Ты, мол, плохую бабу мне дал, а она меня с толку сбила. А сам я ни при чём. Видишь, как? За это и выгнал Господь их из рая. И мучается теперь весь род человеческий, искупая грех Адамов. И ты ведь только что то же самое содеял, что и Адам! Бога за дурную жену обвинил, богохульник! Поди, покайся, пока не поздно… Иди, иди, стань на колени!
Федька послушно, как в детстве, опустился на пол под иконами и молитвенно сложил руки:
- Виноват я, Господи, прости мне. Кругом сам виноват. Перед тобою, Господи, за богохульство моё. И перед людьми за обман в лавке, и перед родителями за то, что не слушал их, и перед Алексеем с Константином…
- А ещё перед кем? — прервал его Фрол.
- Перед кем? — растерянно оглянулся на отца Фёдор. — Н-ну… перед семьями их?
- Это понятно. Но ты подумай, кто по твоей вине в грехах погибает.
- Кто?! — Федька с ужасом смотрел на отца.
- Не Дарья ли? Ум у неё короток, а ты-то на что? Ты ведь муж, ты её научить должен был, ты её помыслы дурные осечь должен был. А ты потакал ей. Ты у неё на поводу шёл. Ты дал ей вознестись над тобою и над людьми. Через тебя ведь пала она в глазах Господних! Читал ли ты в Евангелии, что о виновных в грехопадении других людей сказано? Что лучше бы мельничный жёрнов им на шею привязали и утопили.
- Свят-свят-свят… - перекрестился Фёдор. — Что же мне делать, тятя?
- Тятя… - хмыкнул Фрол. — Батю ты об этом не спрашивал. Что делать? Принести покаяние пред Господом.
- Но как???
- Молиться прежде всего и прощения просить у Бога, в церкви исповедаться, добрые дела совершать для искупления.
- Добрые дела… - задумался Федька.
- Ты хотя бы расскажи, что привело тебя сегодня в дом наш. Ведь почитай год уже не заглядывал.
Фёдор вздохнул, опустил голову:
- Тошно.
- Что так?
- Трофим, братец Дарьин, да товарищи его девицу какую-то привезли. Терзают её, а помочь ей нечем. Ушёл я, чтобы не слышать. Не наша девка. Видно, из Михайловки или какой другой деревни утащили.
Фрол перекрестился, вздохнул тяжко, вспомнив об Анютке.
- Митька-то наш как? Всё лежит? — вдруг спросил Фёдор. — Не легчает ему?
- Да получше стало, - сухо кивнул головой отец.
- А я, мерзавец, до сих пор проведать его не удосужился! — в сердцах сказал Фёдор и, резво вскочив на ноги, кинулся в горницу.
- Постой! — крикнул Фрол, но Федька уже влетел в комнату и в изумлении замер.
- Кто это? — тихо спросил он. — Где Митрий?
- Это? — вошёл следом Фрол. — Митрий.
- Что… Какой Митрий… Ничего не понял я. Батя, кто это?
У стола, накрытого бархатной скатертью, сидел светловолосый юноша. Опустив голову и будто не замечая никого вокруг, он читал толстую книгу в дорогом переплёте.
- Пойдёшь Дарье доложишь? — кольнул сына взглядом Фрол.
- Н-нет… Зачем же…
- Это Михайла. Мы с матерью его раненого нашли. Выходили вот… А бандитам, дружкам твоим, сказали, что он наш сын.
- Вон оно что… А сам-то Митька где?
- Слава Богу, жив и здоров. А где, не знаем. Ушли они с Анюткой куда-то. Её, Аннушку-то, дружки твои снасильничать хотели.
- Аннушку?! Сволочи… Как же вырвалась она?
- Митька вырвал. После того и бежали из деревни. От дружков твоих.
- Не казни меня, отец. Не дружки они мне. А это, значит, Михайла…
- Приходили бандиты, увидели раненого, спросили, кто это. Что я должен был сказать? Вот и сказал, что это сын мой. Благо, похож он немного на меня.
- Постой, да ведь если кто узнает…
- За себя не боюсь. А Михайлу отдавать в руки бандитов не хотелось бы. Уходить ему пора. Да ведь он здешних мест не знает. Напорется на друж… на банду.
- Тятя, а давай я его проведу! — вдруг сказал Фёдор. — Скажи только куда.
- Проведёшь? — удивился Фрол.
- Проведу. Скажу, что это брат мой. Ты, тятя, не думай, что я совсем уж сволочью стал.
- Что же, сегодня ночью и отправляйтесь. А ежели спросят тебя, куда едете, что ты ответишь?
- В самом деле, что…
- Скажи, что едете к костоправу в Тару. Туда и езжайте. Слыхал я, в тех местах партизаны есть. Их и ищите.
- К партизанам… - тихо вздохнул Фёдор.
- Что?
- Не жалуют партизаны таких, как я…
- Значит, не поедешь?
Михайла поднял голову от Евангелия, посмотрел внимательно на Фёдора, перевёл вопросительный взгляд на Фрола.
- Поеду. На всё воля Божья.
- Вот это правильно, сынок. Теперь иди. Приготовь коней. Вечером, как стемнеет, приходи. Мы с Михайлой будем ждать тебя.
Федька улыбнулся отцу. Теперь это был не раздавленный обстоятельствами, опустившийся бандит, а почти что прежний Фёдор, каким был он до встречи с Дарьей.
- Иду, тятя.
Он ушёл, а Фрол всё стоял в горнице, о чём-то думая.
- Ну вот, Фрол Матвеевич, вы помолились и были услышаны, - тихо сказал Михаил.
- В самом деле, - вздохнул старик, доставая из комода цветастую открытку-лубок. — Только вот что. Возьми вот эту карточку. Когда будете расставаться с Федькой, передай её мне. Скажи, мол, отцу на добрую память. Федька мне её отдаст, и я буду знать, что доставил он тебя куда надо в целости и сохранности. А если он вернётся с пустыми руками… не дай, Господи,… я пойму, что он предал нас.
- Благодарю вас, Фрол Матвеевич. Я обязательно передам вам карточку, чтобы вы были спокойны. Я уверен, что Фёдор не подлец.
- Сердце у тебя, Михайла, чистое. Сразу видно, что из благородных.
- Да из каких же благородных! — засмеялся Михаил. — Из мещан всего-навсего.
- Образованный.
- Гимназию окончил, верно. Но Вы, Фрол Матвеевич, во многих вещах гораздо лучше меня разбираетесь. Разве что иностранных языков не знаете.
- Жизнь меня учила. Как же ты оказался в Красной Армии? Ведь говорят, что она рабоче-крестьянская?
- Всё очень просто. Мне захотелось помочь рабочим и крестьянам построить лучшую жизнь. Светлую и добрую.
- Ах, святая душа… - тихо прошептал Фрол.
Едва стемнело, в дверь постучали.
- Кто? — насторожился старик.
- Я, тятя… - послышалось за дверью.
Фрол отодвинул засов.
- Кони готовы. Тёплую одежду Мих… Митьке собрали?
- Собрали.
Вышла из боковушки Аглая, обняла Михайлу, заплакала:
- Ну вот, сынок, пришёл твой черёд покинуть нас. Ты уж не забывай стариков!
- Ну что вы, матушка, разве можно! — ласково улыбнулся Михайла. — Я обязательно приеду в гости к вам. Вот только прогоним врага!
- Приезжай! — сквозь слёзы лепетала Аглая. — Мы тебя ждать будем.
Фёдор удивлённо смотрел на мать — они с Петром никогда не удостаивались такой бури чувств. Видно, в самом деле постарели родители.
Распрощались старики с Михайлой, благословили их с Фёдором в дорогу и долго ещё шептали молитвы о них.
Вернулся Федька через неделю, передал отцу условленную карточку.
- Кому же оставил Михайлу? — с замиранием сердца спросила Аглая.
- Товарищи его нашлись в Таре. В трактире половой к нему подошёл, оказался сослуживцем. Через того полового и на партизан вышли. Не беспокойтесь, Мих… Митька теперь в надёжном месте.
- Слава Богу! — перекрестился Фрол.
- А знаете, кого я там встретил?
Старики вопросительно посмотрели на сына.
- Мишку. Мишку Котова. Который в горЕ сидел со всем Константиновым семейством.
- Мальчонку-то?! — всплеснула руками Аглая.
- Его самого. Говорит, с Прохором туда пришёл.
- И Прошка Там!
- И Митька наш!
- Что?!
- Вот он, оказывается, где обретается… Значит, и Анютка где-то рядом, хоть Мишка и не упомянул о ней. Скрывает, поди. Боится выдать.
Старики переглянулись. Тяжело было отпускать детей. Каждого от сердца отрывали. Сначала сыновья женились, но были они рядом, и даже когда своим домом жить начали, всё равно рядом. Потом вышли замуж дочери, и это было больнее и чувствительнее, ведь уходили они в чужие семьи, в чужие края. А что поделать? Судьба такая у дочерей. Анютка и Митька исчезли из дома неожиданно — спасались от банды. Плакала ночами Аглая, тосковал Фрол. Утешали себя тем, что это не навсегда, что закончится смута, и вернутся дети в дом. Потом провожали маленькую дочку расстрелянного сельсоветчика Егора Боброва, к которой успели привыкнуть. Нашлись у детей родственники, пожелавшие забрать их к себе. Потом отрывали от сердца выздоровевшего красноармейца. Сколько расставаний, сколько боли…
- Что же это они… Даже не попрощались… - прошептала Аглая.
- Может быть, Фёдор ошибся?
Жить в неизвестности было невозможно, и на следующее утро Фрол запряг коня.
- Едем, Аглая, в Каменноозёрную. Узнаем наверняка.
Клавдия встретила Гордеевых радушно, захлопотала:
- Входите, входите, Фрол, Аглая!
Кинулась накрывать на стол.
- А где же Аннушка? — упавшим голосом спросила Аглая, оглядываясь. — Она с Митькой ушла? Это правда?
- С Митькой? Девице? Кто же её отпустит? — удивлённо воскликнула Клавдия. — У меня она.
- Где же? Или по делам вышла? — в голосе Фрола сквозило нетерпение.
- Времянку она себе выпросила в огороде. Не хочу, говорит, обузой вам быть. Уж я ей говорила, что вовсе она не обуза, что девице юной в одиночку жить нехорошо, что в избе-то и надёжнее, не обидит никто. Нет, хочу, говорит, времянку. Что же, помогли, сделали засыпуху. Там она и устроилась.
- Я к ней! — всплеснула Аглая руками и выскочила из избы прочь. — Анюта! Аннушка! Где же ты?!
- Мамунюшка! — с радостным визгом повисла на её шее Анютка. — Тятя!
Времянка была совсем маленькой. Умещались в ней только широкая лавка, старый сундук, стол с табуретом и небольшая печка-голландка. Однако два крошечных окошка пропускали достаточно света, и жильё выглядело уютным и опрятным.
- Что это ты? — Аглая всё ещё не могла поверить своему счастью. — Ушла из избы… Разве в тягость тебе заботы Клашины?
- Сама в тягость быть не хочу! — хлопотала Анютка у печи. - Да и сыновья у неё, у Клавдии. Неча мозолить им глаза. И мне спокойнее, и им.
- Когда уж вернёшься домой! — любовалась на дочь Аглая.
- Да я бы хоть сейчас, да Митрий велел его здесь ждать. Не ходи, говорит, в деревню, там бандитское кубло. А здесь казаки тебя в обиду никому не дадут.
- Слыхали мы с отцом, что в партизаны он подался, - с обидой в голосе сказал Фрол. — И не попрощался с нами, и не благословился…
Анютка замерла на мгновение, потом захлопотала снова:
- В один час собрался он. Знакомого увидал, с ним и отбыл. Не было возможности в Соловьиный Лог ездить. Да и… да и тревожить вас не хотел. Кто вам сказал?
- Фёдор наш.
- Фёдор?! Он-то откуда..? — Аннушка обессиленно опустилась на табурет. — Теперь Дарье расскажет, жди беды.
- Может быть, и не расскажет. Покаялся он, самому тяжко видеть, что они с Дарьей натворили. А узнал он, когда в Тару ездил по делам.
Аннушка молчала, сосредоточенно глядя в одну точку.
- Как же ты в зиму? — спросила Аглая.
- Ничего, - оживилась Аннушка. - Засыпуха хорошая получилась, надёжная. В погребушку я картошку сложила для себя, морковку, огурцов кадку. Скоро капусты наквашу. Я ведь летом сложа руки не сидела, Клаше много помогала. Она и отблагодарила меня. Муки немного есть, крупы. Проживу.
Фрол озабоченно посмотрел на стены и потолок времянки:
- Не замёрзнешь? Морозы-то…
- Да вы не бойтесь! — засмеялась Аннушка. — Ежели что, обратно к Клаше переберусь.
- Ну, гостеньки мои! — появилась в дверях Клавдия. — Что-то вы долго здесь сидите. А ну, идите к столу! Ишь, какие! Будто бы я вам и вовсе не нужна стала. Анюта, зови родителей в избу!
Стол накрыла Клавдия на славу, поставив всё, чем богата была.
- Где же теперь Семён? — спросил Фрол, выпив положенную чарочку.
- У атамана Красильникова. С большевиками воюет. Приезжал две недели назад, - с довольным видом рассказывала Клаша. — Ничего, говорит, всё вернётся к прежнему. Царя, может быть, и не будет больше, а отбирать имущество у честного человека новая власть не позволит.
- Про сына, про Парфёна что слышно?
- А вот Парфён-то, говорят, с Егорием у красных, - тяжко вздохнула Клавдия.
- Да что ты? — всплеснула руками Аглая.
- Ну, а ты-то сама что думаешь? — осторожно спросил Фрол. — Сама-то за кого? За белых или за красных?
- Не знаю я… - опустила глаза Клаша. - Не разбираюсь я, Фрол, в этих делах. И я беднячкой была, и в достатке пожила, оттого и тем, и другим сочувствую. Одно знаю — мира хочу. Чтобы жить тихонько, работать, плоды трудов своих видеть. И чтобы не обижал никто, не грабил. Только чую я, не скоро такое придёт. Да и придёт ли…
Опускался на землю вечер. Звонко постукивали по замёрзшей земле лошадиные копыта. Металась Фролова душа, жалея и родных детей, и чужих людей. Знал он, что скорби народные ещё не иссякли, оттого и тосковал. И только твёрдая надежда на Бога поддерживала его силы.
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 40) Будь что будет, если она рядом с ним!
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit
Дорогие мои читатели! Поздравляю вас со славным Праздником, Днём Великой Победы! Желаю вам мира и ласкового солнца, добрых вестей и радости!