— С чего вы решили, что я должен жениться? — Никита стоял посреди кухни, сжав кулаки. — Я не просил её беременеть!
Мать застыла у плиты. В кастрюле что-то шипело, но Ирина Витальевна не обращала внимания. Капли пота выступили на ее висках — то ли от жара плиты, то ли от напряжения.
— Никита, но ребёнок-то твой, — она старалась говорить спокойно, хотя голос предательски дрожал. — Ты понимаешь, что это твоя ответственность?
— Моя ответственность? — он усмехнулся так, как умеют только восемнадцатилетние мальчишки, уверенные в своей правоте и неуязвимости. — А Марина не могла подумать об ответственности? Я что, заставлял её?
В коридоре хлопнула дверь. Тяжелые шаги отца прошелестели по старому линолеуму. Иван Фёдорович появился на пороге кухни — грузный, уставший после смены, с потемневшим от гнева лицом.
— О чём спор? — спросил он, хотя прекрасно знал ответ. За последнюю неделю их тесная двушка словно наполнилась невидимым удушливым газом. Все ходили как на пороховой бочке.
— Всё о том же, — вздохнула Ирина Витальевна. — Никита не хочет брать на себя ответственность.
Отец тяжело опустился на табурет, который жалобно скрипнул под его весом. Так же скрипела их семейная лодка, готовая вот-вот пойти ко дну.
— Значит, так, — голос Ивана Фёдоровича звучал как приговор. — В субботу пойдём к родителям Марины. Будем просить прощения и договариваться о свадьбе.
— Чего? — Никита вскинулся, как будто его ударили. — Никуда я не пойду! Я вообще не понимаю, с чего вы взяли, что я должен на ней жениться! Потому что залетела? Так это её проблемы!
— Не смей так говорить! — мать вдруг повысила голос, и этот неожиданный крик заставил замолчать даже Никиту. — Это твой ребёнок! Твоя кровь! А ты... ты...
Она не договорила, закрыла лицо руками и заплакала — тихо, беспомощно. Никита смотрел на её вздрагивающие плечи и чувствовал, как к горлу подкатывает комок. Не от стыда, нет. От обиды. Почему они все против него? Почему никто не хочет понять?
— Матвей звонил, — сказал отец, глядя куда-то в стену. — Приедет завтра. Хочет с тобой поговорить.
— Отлично! — выпалил Никита. — Ещё один учитель жизни! Пусть приезжает, пусть все приезжают! Весь мир, блин, решил меня учить, как жить!
Он выскочил из кухни, сметя со стола чашку. Фарфоровые осколки разлетелись по полу, как их разговор — на острые, ранящие фрагменты.
Матвей приехал на следующий день. Старший брат, не похожий на Никиту ни внешностью, ни характером, был семейной гордостью. Отслужил в армии, работал на заводе, женился на хорошей девушке. Двое сыновей — погодки. Все как положено, все по правилам.
Они сидели на скамейке в парке. Никита курил, выпуская дым в безоблачное июльское небо. Парк шумел своей обычной летней жизнью. Смеялись дети. Лаяли собаки. Где-то играла музыка.
— Помнишь, как мы здесь в футбол гоняли? — Матвей улыбнулся, глядя на детскую площадку.
— Помню, — буркнул Никита. — Ты меня всегда обыгрывал.
— Потому что был старше. Теперь ты уже взрослый, — Матвей посмотрел на брата. — Только вот ведёшь себя как пацан.
— Ты тоже начнёшь? — Никита раздавил окурок. — Я думал, хоть ты меня поймёшь.
— А что понимать? — Матвей пожал плечами. — Ты спал с девушкой. Она забеременела. Теперь у вас будет ребёнок. Что тут понимать?
— Я не хочу ребёнка! Не хочу жениться! Мне восемнадцать, я только школу закончил!
— А ей сколько? — тихо спросил Матвей. — Тоже восемнадцать, да? И что, ей легче?
Никита замолчал. Об этом он как-то не думал. Марина действительно была его ровесницей. Только поступила в медицинский, о котором мечтала с детства. А теперь...
— Я не просил рожать, — сказал, но уже без прежней уверенности.
— А ты спрашивал, чего она хочет?
— Нет, — Никита поморщился. — Она сказала, что беременна. Я психанул... С тех пор не разговариваем.
— Сколько у неё сейчас? Месяц? Два?
— Почти два, — Никита уставился на свои кроссовки, как будто там можно было найти ответ.
— Знаешь, когда Светка сказала, что беременна первым, тоже чуть не поседел. Думал, как жить дальше? Квартиры нет, денег нет. Страшно было до чёртиков.
— Но вы же хотели детей, — возразил Никита.
— Хотели. Но не тогда. Планировали через пару лет, когда встанем на ноги. А получилось раньше. И знаешь что? — Матвей посмотрел на брата с улыбкой. — Это лучшее, что случилось в моей жизни.
Никита фыркнул.
— Давай без этих слезливых историй, а? Все эти сопли про "смысл жизни" и "счастье отцовства". Я не готов. Понимаешь? НЕ ГОТОВ!
— А кто готов? — Матвей усмехнулся. — Думаешь, я был готов? Отец был готов? Никто никогда не готов стать родителем. Просто берёшь и делаешь.
— Делаешь что? — огрызнулся Никита.
— То, что должен. Поддерживаешь. Заботишься. Берёшь ответственность.
— С чего вы все решили, что я должен жениться? — Никита вскочил со скамейки. — Почему никто не спрашивает, чего хочу я? Это моя жизнь! МОЯ!
Матвей долго смотрел на брата, потом медленно встал.
— Знаешь, малой, — он впервые назвал Никиту детским прозвищем за весь разговор, — иногда жизнь — это не только о тебе.
И ушёл, оставив Никиту одного на скамейке.
В тот вечер Никита не пришёл домой. Отключил телефон, пошёл к другу. Напились дешёвым пивом. Играли в компьютерные игры до утра. Утром голова раскалывалась, во рту было сухо, как в пустыне.
А потом пришло сообщение от Марины.
"Мои родители знают. Я буду рожать. Без тебя."
Никита почувствовал странное облегчение, смешанное с чем-то похожим на разочарование. Неужели всё? Неужели его так просто отпустят?
Но дома ждал настоящий ад. Мать не разговаривала. Отец смотрел так, будто Никита был не сыном, а пустым местом. А потом пришли родители Марины.
Пётр Сергеевич, её отец, был невысоким, но крепким мужчиной с военной выправкой. Он не кричал, не угрожал. Просто сказал:
— Мы не оставим Марину. Воспитаем внука или внучку сами. Но ты, — тут он посмотрел на Никиту с таким презрением, что тот физически ощутил его взгляд, — ты больше не существуешь для нашей семьи. И не дай Бог тебе оказаться у меня на глазах или на пути. Сотру в порошок.
Ирина Витальевна тихо плакала на кухне. Иван Фёдорович молча протянул Петру Сергеевичу руку:
— Мы будем помогать. Чем сможем.
— Спасибо. Но это не обязательно.
Родители Марины ушли, оставив после себя гнетущую тишину.
— Доволен? — только и спросил отец, глядя на Никиту.
А потом началась другая жизнь. Мать ходила с опухшими от слёз глазами. Отец задерживался на работе. Матвей перестал звонить. А Никита... Никита сначала чувствовал облегчение. Потом пустоту. Потом что-то ещё, чему он не мог дать названия.
***
Месяцы шли своим чередом. Живот Марины, которую Никита иногда встречал в городе, становился всё заметнее. Отводила глаза и переходила на другую сторону улицы.
Столкнувшись с ней в супермаркете, он всё-таки решился подойти.
— Марина.
Обернулась. Похудевшая, с заострившимися чертами лица и огромным животом. В глазах плескалась усталость.
— Что тебе нужно?
— Как ты?
— Нормально, — она отвернулась к полке с детским питанием. — Это всё?
— Я... — он запнулся. — Я могу чем-то помочь?
Марина посмотрела на него с недоумением, потом горько усмехнулась:
— Ты серьёзно? Сейчас?
И снова Никита не нашёл нужных слов. Ушла, оставив после себя запах ванили и горьковатых духов.
***
Роды были тяжелыми. Никита узнал об этом от матери, которой позвонила мать Марины. Родился мальчик. Три килограмма семьсот. Здоровый.
— Как назвали? — зачем-то спросил Никита.
— Александр, — мать отвернулась, чтобы не видел слёз.
Александр. Его сын. Где-то там, в роддоме, лежал человечек с его кровью. Никита впервые почувствовал что-то вроде любопытства. Как он выглядит? На кого похож?
На выписку к роддому приехали её родители и — неожиданно — Матвей со Светой. Привезли цветы, шары, какие-то свертки. Никиту никто не позвал. Его родители тоже не поехали — не решились.
Жизнь продолжалась, но всё было не так. Мать часто плакала. Отец стал пить — немного, но регулярно. А Никита... Никита почему-то не мог забыть, что где-то растёт его сын. Сын, которого он никогда не видел.
Ровно через полгода после рождения Александра Никита встретил их в парке. Тот самый парк, где они с Матвеем когда-то разговаривали на скамейке.
Марина толкала перед собой коляску. Рядом шла её мать. О чём-то оживленно беседовали, и Никита впервые за долгое время увидел улыбку на лице бывшей девушки.
Он застыл на месте, не зная, что делать. Марина заметила его и тоже остановилась. Мать что-то сказала ей шепотом, взяла коляску и пошла вперёд, оставив их наедине.
— Привет, — выдавил Никита.
— Привет.
Повисла неловкая пауза.
— Как... как Александр?
— Хорошо, — она смотрела куда-то мимо него. — Растёт. Уже пытается сидеть.
— Это... здорово, — Никита переминался с ноги на ногу, как школьник у доски. — А можно... можно его увидеть?
Марина наконец посмотрела ему в глаза.
— Зачем? — в её голосе не было злости, только усталость. — Зачем тебе это, Никита? Ты же тогда всё решил.
— Не знаю, — честно признался он. — Просто... хочу увидеть.
Она долго смотрела на него, потом кивнула:
— Хорошо. Подойди.
Вместе дошли до скамейки, где ждала мать Марины с коляской. Женщина смерила Никиту холодным взглядом, но ничего не сказала.
И вот он заглянул в коляску.
В мягком голубом конверте спал маленький человечек с пухлыми щеками и длинными ресницами. Его крошечный рот чмокнул во сне. Руки, такие миниатюрные, с прозрачными ноготками, сжимались в кулачки.
Что-то дрогнуло в груди. Непривычное. Незнакомое. Но такое сильное, что перехватило дыхание.
— На тебя похож.
И Никита увидел — действительно похож. Те же губы, тот же овал лица. Его кровь. Его сын.
— Я... .
Хотелось одновременно плакать и смеяться. Хотелось взять этого маленького человечка на руки и никогда не отпускать. Хотелось вернуть время назад и всё исправить.
Но время нельзя вернуть.
— Нам пора, — сказала мать Марины и взялась за ручку коляски.
— Да, — Марина кивнула. — Пока, Никита.
— Подожди! — он схватил её за руку. — Можно... можно я буду помогать? Деньгами хотя бы? Или чем-то ещё? Можно буду его видеть? Хотя бы раз в неделю.
Марина осторожно высвободила руку.
— Не знаю, Никита. Мне нужно подумать.
Ушли, оставив одного в парке. Здесь когда-то он так уверенно заявлял, что не обязан ни за что отвечать.
Вечером Никита объявил родителям, что переводится на заочное отделение техникума. Устраивается на работу. Отец посмотрел на него долгим взглядом, потом молча кивнул. Мать заплакала — в этот раз от облегчения.
Через неделю Никита начал работать на стройке. Деньги были небольшие, но часть он исправно отправлял Марине. Через её мать, потому что сама Марина не хотела с ним общаться.
Иногда она присылала фотографии Саши. Никита сохранял каждую. Рассматривал часами, пытаясь разглядеть в чертах мальчика себя. Марину. Свою мать.
Почти через год после встречи в парке, она написала:
"Если хочешь, можешь приехать в воскресенье. Мы будем гулять в парке с 11 до 12. Саша уже ходит."
Сердце застучало как сумасшедшее. Никита перечитал сообщение пять раз, прежде чем ответить:
"Приеду. Спасибо."
Хотя знал, что ничего не исправить, что Марина, скорее всего, никогда не простит. Что родители по-прежнему смотрят на него с тихой грустью. Что впереди — долгий и трудный путь. Впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на надежду.
Может быть, не всё потеряно? Может быть, однажды его сын скажет ему "папа"? Может быть, всё-таки научится быть тем, кем должен?
В конце концов, никто никогда не готов стать родителем. Просто берёшь и делаешь.