Парагвайский надлом
К весне 1866 года война Тройственного Альянса перешла в критическую фазу. После сдачи Пасо-де-Патрия и кровавой ничьей у Эстеро Бельяко стратегический баланс явно сместился в пользу союзников. Армии Бразилии, Аргентины и Уругвая под командованием аргентинца Бартоломе Митре, насчитывавшие около 45 тысяч человек при 150 современных нарезных орудиях, наступали вглубь парагвайской территории. Шли они крайне осторожно ввиду незнания местности, изобиловавшей болотами и непроходимыми зарослями, да и коварство противника нельзя было сбрасывать со счетов.
Тем не менее, время очевидно работало на союзников. Их силы медленно, но неуклонно нарастали, в то время как Парагвай с каждым днем все больше исчерпывал свои ресурсы. Президент Лопес считал, что выход у него только один: разбить противника в бою. В этом он, скорее всего, был прав, однако из всех возможных видов сражений маршал выбрал самое рискованное: фронтальное наступление на численно превосходящего противника.
Эта попытка изменить ход войны с помощью дерзости и риска напоминала бой у Риачуэло, где парагвайский флот также пытался неожиданной атакой переломить ситуацию. Тогда все кончилось катастрофой. Бой при Туюти стал ещё одной попыткой Лопеса одним смелым ударом компенсировать растущее превосходство противника.
...
После тяжелейшего сражения при Эстеро Бельяко противники оценивали сложившуюся ситуацию. Поскольку ни фронтовой, ни агентурной разведки не было ни у одной из сторон, важным источником информации стали дезертиры. Несколько парагвайцев, по разным причинам впавшие в немилость к Лопесу, воспользовались неразберихой и перешли на сторону союзников. По их словам, гуаранийская армия голодала, а среди солдат росло недовольство (и то, и другое — сильное преувеличение). Генерала Митре их слова не особенно убедили, но все же настроили на позитивный лад.
В свою очередь, английский аптекарь Джордж Мастерман, служивший в парагвайской армии, утверждал, что «семьсот парагвайцев, присоединившихся к союзникам после капитуляции при Уругваяне, [при Бельяко] перешли [на сторону Парагвая] — все, как один, с оружием». Впрочем, документальных подтверждений этому нет. По словам Мастермана, «Лопес отплатил за преданность тем, что расстрелял наиболее уважаемых из числа вернувшихся — за то, что не сделали этого раньше».
Даже если число 700 сильно преувеличено, подобные инциденты точно имели место и отражали растущую паранойю маршала в отношении парагвайской элиты. Лопес начал видеть в каждом представителе высшего общества потенциального изменника, и, соответственно, взял курс на изгнание аристократов из командных структур. И в армии, и в столице буквально на глазах увядал европеизированный лоск парагвайского национализма, уступая дорогу гуаранийским корням.
В течение последующих двух недель регулярно вспыхивали незначительные перестрелки между передовыми подразделениями. По ночам часовые союзников нервничали и часто стреляли по мерцающим отблескам светлячков или болотного газа.
Двадцатидвухлетний бразильский офицер Жоаким Силверио де Азеведо Пиментел записал 16 мая: «Внезапно мы услышали крики ‘да здравствует Парагвайская Республика и смерть бразильским черномазым!’ вперемешку с нарастающим, глухим, поистине ужасающим рычанием. Наши передовые пикеты произвели общий залп и продолжали стрелять, как если бы на них напали».
Той ночью парагвайцы устроили психологическую диверсию: поймали несколько диких лошадей, привязали к их хвостам коровьи шкуры и погнали к позициям противника, что вызвало переполох в лагере союзников.
Лопес оборудовал свой командный пункт (блокгауз с комнатами для его любовницы мадам Линчи их детей, телескопами, книжными шкафами, картами и телеграфной линией) в глубине парагвайского расположения, в Пасо-Пуку. Этот укрепленный КП оставался оперативным штабом Лопеса в течение следующих двух лет. Там же стояли несколько резервных батальонов.
20 мая передовые части союзников начали движение, и парагвайцы, в соответствии с приказом, отступили к подготовленным позициям у северного Бельяко. Союзники двигались тремя колоннами и остановились для бивака у густого пальмового леса. Уругвайский генерал Венансио Флорес, снова командовавший авангардом Митре, разбил лагерь на песчанике ниже Бельяко, прямо перед основными парагвайскими подразделениями.
Фронт союзников напоминал длинную подкову, окружавшую широкое и относительно сухое возвышение Туюти («белая грязь»). Бразильские части генерала Осорио расположились дугой от Потреро-Пирис до батальонов Флореса, находившихся в центре. Аргентинцы под командованием генералов Венсеслао Паунеро, Хуана Андреса Хелли-и-Обеса и Эмилио Митре (младшего брата президента) составляли правый фланг, простиравшийся до Ньеэмбуку.
Артиллерией центра командовал бразильский подполковник Эмилио Луиш Малле, инженер, получивший образование во французской Военной академии Сен-Сир. По приказу Осорио его люди отрыли глубокий ров (позже названный Фоссо-де-Малле) перед своей позицией.
Армия Лопеса занимала линию от Пасо-Гомес до Пасо-Рохас. Несколько небольших подразделений были расположены дальше на восток. Правый фланг парагвайцев примыкал к непроходимому камышовому полю вокруг Потреро-Суc – естественной поляны в пальмовом лесу, куда со стороны союзников вела единственная тропа. Полковник Томпсон и другие иностранные инженеры запечатали этот проход небольшим рвом, перекрываемым огнём с фланга.
Парагвайцы две недели рубили тропу через густой лес от Потреро-Суc до Потреро-Пирис, срубив сотни коротких пальм ятаи и десятки тяжелых деревьев твердых пород и лапачо. Это был изнурительный труд, увенчавшийся весьма скромными результатами: видимость по сторонам тропы так и не превысила 20 метров.
Северный рукав Бельяко, протекавший перед парагвайскими позициями, был примерно двух метров глубиной к западу от Пасо-Гомес, и чуть менее полутора — к востоку. Если бы Митре атаковал парагвайцев в лоб, его армиям пришлось бы пересечь два хорошо пристрелянных брода; если бы они попытались обойти парагвайский левый фланг, их коммуникации были бы перерезаны. Армия Лопеса занимала очень крепкую, хорошо продуманную позицию.
Выше Потреро-Сус находилась глубокая траншея, сооруженная по приказу полковника Томпсона. Справа она упиралась в пальмовый лес, слева – в болота. Фланги этих укреплений были усилены колючими зарослями, называемыми «терновый венец» (espina de corona), — своеобразной «колючей проволокой». Линия траншей простиралась примерно на полтора километра в длину и была оборудована 26 барбетами для артиллерийских орудий.
Несмотря на численное превосходство, союзники сталкивались с серьезными трудностями. Проблемы снабжения мешали операциям, особенно для кавалерии, испытывавшей нехватку лошадей. Армия располагалась на узкой трехмильной полосе земли, окруженной лесами и болотами с обеих сторон.
Как свидетельствовал бразильский офицер: «Наш лагерь — не цельный участок суши, а скорее архипелаг. Чтобы навестить товарищей, мне приходится делать огромные крюки вокруг озер и болот. Земноводные здесь повсюду... Каждое утро рядом с моей постелью из шкур обнаруживается пятнадцать-двадцать огромных жаб, спокойно проведших под ней ночь. Крупные кайманы регулярно перемещаются между озерами каждую ночь».
Солдаты особенно страдали от комаров. Малярия уже сразила от трех до четырех тысяч человек, различные лихорадки угрожали ещё большему числу. Учитывая нездоровую местность и общее беспокойство в войсках, все надеялись на скорое наступление, чтобы поскорее покинуть эту территорию.
...
23 мая Лопес неожиданно собрал командиров, чтобы объявить о планируемой атаке утром следующего дня. Парагвайский полковник Хуан Крисостомо Сентурион позже назвал это худшей ошибкой за всю войну. По его мнению, атака была абсолютно нецелесообразна с военной точки зрения и продиктована лишь амбициями Лопеса.
В Туюти парагвайцы обладали всем необходимым для успешной обороны: хорошо подготовленные окопы, освоившаяся на позициях пехота, грамотно расположенная артиллерия и выгодная местность — отбивать атаки здесь было значительно удобнее, чем в Пасо-де-Патрия. Однако маршал отказался от превосходных оборонительных позиций ради рискованной фронтальной атаки.
Никаких объективных предпосылок для её проведения не было, а времени на подготовку оказалось крайне мало (всё же армия Лопеса состояла не из отлично вымуштрованных прусских или французских солдат, а из вчерашних крестьян, едва научившихся ходить строем).
Что показательно, никто из подчинённых, прекрасно понимавших самоубийственность этой затеи, не осмелился возражать вождю. Почтительное молчание командиров будет стоить парагвайской армии тысяч солдатских жизней. В сложившейся ситуации наилучшей стратегией была бы глухая оборона с редкими вылазками — скучная, но спасительная тактика, очевидно, недостаточно героическая для Лопеса.
Объясняя свою авантюру постфактум, Лопес ссылался на ожидаемую 25 мая — в день независимости Аргентины — атаку врага. Чтобы «расстроить» этот план, который, по его словам, ему «откровенно не нравился», маршал решил ударить первым.
Другим доводом Лопеса было приближение 12-тысячной армии Порту Алегре из Мисьонеса для соединения с 45-тысячной армией Митре. Такое объединение сил вместе с возможным ударом флота по Курупайти действительно могло стать проблемой. Но вместо укрепления обороны Маршал решил действовать «быстро».
План Лопеса напоминал карфагенскую стратегию при Каннах: окружение превосходящих сил противника с помощью кавалерии. Парагвайская армия насчитывала около 23 тысяч человек, включая 15 тысяч пехотинцев и 8 тысяч всадников. Единственным явным преимуществом гуарани была именно многочисленная кавалерия. То, что болотистая местность мало подходила для конных манёвров, маршала совершенно не смущало — географические реалии были слишком прозаичным препятствием для его наполеоновских амбиций.
Во второй половине дня 23 мая парагвайский президент выехал к резервным батальонам в Пасо-Пуку. Там он разразился пламенной речью: «Завтра вся армия бросится... на этих трусливых негодяев... [и] истребит их! Никакой пощады, никакой жалости к ним!» — гремел Лопес, будто персонаж героической оперы. «Я... знаю, что каждый из вас выполнит свой долг! Давайте победим их завтра и, если нужно, умрем со словами 'Да здравствует Республика Парагвай! Независимость или смерть!'»
Крестьяне в мундирах слушали это воззвание кто с фатализмом, кто с тревогой, а кто и с искренним восторгом. Умирать они, конечно, не собирались, но их мнения никто и не спрашивал.
Весь вечер Лопес диктовал офицерам инструкции к грядущему сражению. Вызывая полевых командиров поодиночке, маршал с дотошностью университетского профессора детально объяснял каждому его задачу. Увы, всё это академическое усердие не могло заменить ни боевого опыта, ни хорошего вооружения, ни адекватной разведки позиций противника.
Согласно диспозиции, парагвайская армия была разделена на четыре части:
- На крайнем левом фланге из Потреро-Пирис должна была атаковать группа генерала Висенте Барриоса (10 пехотных батальонов и 2 кавалерийских полка, 8700 человек).
- На правом фланге действовал полковник Хосе Диас (пять пехотных батальонов и два полка кавалерии, 5030 человек).
- Левее центр построения союзников должен был атаковать подполковник Иларио Марко (четыре батальона и двух полка кавалерии, 4200 человек).
- Наконец, на последнем участке должен был наступать генерал Франсиско Исидоро Рескин (два пехотных батальона и 8 кавполков). Элитная парагвайская конница была сосредоточена именно здесь.
Всего у атакующих имелось 24 230 человек.
Лопес уверял, что внезапный удар прорвет фронт союзников, их части разбегутся по болотам, и парагвайцам останется их только добивать. Откуда у него взялись такие фантазии, особенно после затяжного кровопролитного боя у Эстеро-Бельяко, можно только гадать. В любом случае, успех плана всецело зависел от согласованности действий всех колонн и своевременного выхода войск на исходные позиции, а с этим очевидно ожидались сложности. Сигналом к началу операции должен был стать пуск ракеты Конгрива из Пасо-Гомес.
Единственным, кто выступил против плана Лопеса, стал австрийский инженер-полковник Франц Виснер фон Моргенштерн, вот уже 20 лет служивший советником семьи Лопес. Он отметил, что отказ от подготовленных окопов для перехода в наступление означал отсутствие артиллерийского прикрытия, которое могли бы обеспечить пушки Бругеса. Маршал отмахнулся, заявив, что внезапность решит дело. Виснер предпочел не возражать дальше...