Продолжение воспоминаний Юрия Карловича Арнольда
В 1828 году, родители мои, жили в Дерпте открыто, на петербургский свой лад. У нас было немалое знакомство, и оттого в воскресные и праздничные дни, по вечерам, всегда собиралось довольно много гостей. В особенности любили нас посещать молодые люди обоего пола: студенты и дочери знакомых, преимущественно профессоров и отставных военных, потому что у нас не господствовала мелочная чопорность уездных городков вообще, а немецких городков в особенности.
Занимались мы обыкновенно сначала музыкой и разными играми и почти всегда кончали танцами, ибо моя матушка любила, когда молодежь веселилась, и всегда готова была брать на себя роль неусыпной тапёрши.
Из всего круга наших знакомых, семейство наше, ближе всех сошлось с семейством вдовы, известного в свое время, стеклянного фабриканта Амелунга (Джон Фредерик Амелунг).
С г-жой Амелунг матушка моя была дружнее всех, потому что она познакомилась с нею несколько лет тому назад, когда эта дама со своей дочерью довольно долгое время гостила в Петербурге, у брата своего, д-ра Вольфа, который был домашним врачом нашего семейства.
Кроме того, я и сам был хорошо принят в доме Амелунгов, так как в "Кварте" и "Терции" (здесь так в Дерптской гимназии назывались старшие классы) их младший сын был мне хорошим товарищем, и только с полгода тому назад променял Дерптскую гимназию на Инженерный корпус.
У них же в доме я, в начале 1826 года, впервые встретил 24-летнего мичмана черноморского флота Владимира Ивановича Даля, знаменитого впоследствии автора и учёного составителя "Толкового словаря".
По своем приезде в Дерпт, Даль первое время (кажется в течение двух месяцев) являлся в мичманском мундире.
Помню очень твердо, что раз как-то, пришедши вечером к Амелунгам, я увидел в комнате третьего сына, студента-медика, сидевшего около стола, незнакомого мне морского офицера с сухощавым лицом, с выдающимся лбом и довольно большим, несколько орлиным носом, которого обступили человек до десяти студентов и гимназистов, с любопытством глазевших на его занятия.
Перед этим офицером стояла какая-то машинка с медными трубочками, и перед машинкой зажженная спиртовая лампочка, а по правую и по левую сторону - коробочки, в которых лежали сломанные, тоненькие стеклянные трубочки различных цветов. Офицер брал в каждую руку по одной из таких трубочек и, начиная дуть в машинку (отчего огонек лампочки вытягивался горизонтально), то протягивал, то приближал, повертывал руками, туда и сюда, сплетал, вытягивал трубочки на огне и т. д. и т. д.
Когда он окончил свои эволюции, то стеклянные трубочки стали меньше, а на кончике одной из них висела какая-то "штучка". Он отломал и подал нам эту "штучку". Оказалось, что это была маленькая, микроскопическая коробочка, сплетенная из тончайших двуцветных стеклянных нитей.
Этот-то офицер и был мичман Даль, впервые научивший дерптское общество приятному, в часы досуга, препровождению времени производству миленьких безделушек из литого, цветного стекла. Сам он был великий в этом производстве искусник: у него выходили удивительные по форме, по выдумке и по исполнению, вполне художественные вещицы.
У моей матушки долго сохранялся премиленький веночек роз, около полдюйма в диаметре, работы Даля.
Осенью 1828 года Владимир Иванович блестяще сдал докторский экзамен и отправился в действующую армию для поступления в полковые врачи.
Что музыкальные наши вечера не обходились без пения, это само собой разумеется. Странно только, что примадонн у нас не было, хотя для хоровых исполнений не было чувствительного недостатка в женских голосах. В моей памяти не осталось ни образа, ни даже имени какой-либо певицы-солистки из среды дам и девиц нашего круга знакомых.
Но, между посещавшими нас студентами, встречались любители пения с весьма порядочными голосами, в особенности для квартетного пения.
От времени до времени устраивались у нас также и сценические представления, которыми руководили университетский лектор немецкого языка Раупах (племянник немецкого драматического писателя Эрнста Раупаха), и молодой поэт, барон Александр фон Унгерн-Штернберг. Хотя последний и был лет на 6-7 старше меня, но мы с ним вскоре подружились.
Репертуар был невелик, но довольно разнообразный, и никогда не был тривиален, хотя мы придерживались исключительно только жанра комедии. В течение двух зим исполняли мы две комедии Гёте, две Шиллера; три одноактные пьесы Теодора Кернера и два лучших творения Коцебу. В этих театральных представлениях участвовали также и дамы.
Сыграться мы так сыгрались, что обходились без суфлёра, и к тому же, в своем исполнении, никто из нас не позволил себе утрировать комизм нехудожественным себя ломанием. Публичного театра в Дерпте не существовало, но бывали иногда публичные, с платой за вход, концерты.
Помню я, в особенности два случая, которые, пожалуй, имеют даже некоторое музыкально-историческое значение.
Это, во-первых, был благотворительный концерт, данный зимою 1826-го года, к участию в котором была приглашена из Ревеля, жившая там великая прошлого века знаменитость, певица Màpa, - (Гертруда Елизавета Шмелинг до замужества; год рождения 1749).
С 1771-го по 1780-й год состояла она примадонной при королевско-прусской опере в Берлине и была высоко почитаема Фридрихом Великим. Жалованья получала по 3000 фридрихсдоров в год, что в то время составляло беспримерно-щедрое вознаграждение. Затем пела она в Вене, в Париже, в Риме, в Неаполе и в Венеции, и везде приводила слушателей в беспредельный восторг.
Но муж ее, виолончелист Màpa, за которого она вышла в 1773-м году, бесхарактерный человек и дебошир, вскоре расточил состояние жены и едва не довел ее до крайней нищеты. Наконец, в 1790-м году, удалось ей избавиться от недостойного супруга. Последние свои триумфы великая певица стяжала себе в нашей России.
Данные ею в самом начале нашего столетия, в Петербурге и в Москве, блестящие концерты, должно быть, доставили ей весьма приличный капитал, так что она решилась проститься со своею карьерой, для какой цели, в 1802-м году, приобрела себе дачу близ Москвы (около Калужского тракта), где она и поселилась на покое.
После 10 лет тихой и мирной жизни, злополучной артистке суждено было лишиться своего приюта: в 1812-м году дача ее была разорена и сожжена французскими мародёрами. Тогда она отправилась в Петербург, а оттуда, по приглашению некоторых лиц из эстляндских дворян, в Ревель, где и поселилась в качестве частной учительницы пения. Там же она умерла в 1833-м году и погребена на тамошнем кладбище.
Из этого краткого очерка ее жизни выходит, следовательно, что в упомянутом концерт 1826-го года я слышал знаменитую певицу на 77-м году ее жизни.
Когда очередь по афише дошла до номера, под которым значилось: "Arie aus dem Oratorio "Der Tod Jesu", von Carl Heinrich Graun, gesungen von Madame Gertrude Elisabeth Màra aus Reval" (Ария из оратории "Смерть Иисуса" Карла Генриха Грауна в исполнении мадам Гертруды Элизабет Мара из Ревеля), председатель благотворительного комитета вывел на эстраду старушку, в позах которой, однако же, несмотря на маститую ее старость, сохранились еще следы истинной величавости и прежней грациозности великой артистки.
Запела старушонка и все мы удивились. Голос ее, правда, был уже не сильный, скорее даже слабый, но не слышалось в нем дрожания: звуки были чисты, серебристы, мягки. А как она владела этим голосом! Какая мастерски сглаженная, выравненная была у нее колоратура! Сколько ума и художественности во фразировке, сколько благородства и теплоты чувств в выражении!
Нынешней публике (конечно не без исключений) маститая певица Màpa, вероятно, не понравилась бы. Нынешняя публика ценит ведь в певцах единственно только силу легких и лихое отмахивание пассажей; она от певца требует, чтобы "голос заставил окна дрожать", хотя бы и тембр звучал уже несколько надтреснутым, хотя бы на каждой ноте слышалось уже дрожание.
Эта публика от певицы требует, прежде всего, привлекательной красоты лица или хоть роскошных форм, да шикарности в движениях.
Но, с полвека тому назад, "оглушительное форте" не выхваливалось еще, как "первенствующее достоинство певца"; беспрерывное тремулирование считалось пороком; публика не восхищалась преимущественно кукольной миловидностью и богатством женских прелестей; но зато она была одарена инстинктивным пониманием искусства пения и увлекалась даже пением старушки, коль скоро она умела так "художественно петь", как пела Гертруда Елизавета Мàра, урожденная Шмелинг!
Другой случай относится к появлению в Дерпте в 1828 году гражданина города Кракова "маркиза де Контски", как значилось на визитных его карточках. С ним приехали целых 5 див музыкального искусства, нарожденных счастливым этим высокородным отцом-импресарио. Семейство Контских дало два концерта и прожило в Дерпте около двух недель. Это было осенью, и я был уже студентом.
Вследствие моего влечения к музыкальному искусству и к его жрецам и жрицам, я, после первого же объявления "о прибытии целой семьи юных первоклассных виртуозов" (как гласилось в афишах), везде возбудивших беспредельный восторг первейших в мире знатоков и имевших счастье играть перед такими и такими-то Величествами, Высочествами и Светлостями, тотчас же отправился к ним с визитом, заручившись наперед позволением матушки, подписаться на 10 кресел в концерте и пригласить гг. Контских к обеду у нас на следующий день.
Маркиз со своим семейством помещался у фурмейстера, лошади и работник которого привезли знаменитых странствующих виртуозов из Риги в Дерпт и по договору должны были доставить их в Петербург. Матери при детях, кажется, тогда не было, по крайней мере, я ее решительно не помню.
Сам же ясновельможный пан Контский был мужчина лет за сорок, несколько выше среднего роста, сухощавый, с орлиным носом, с беспокойными серыми глазами, с густой светло- каштановой, с проседью, живописно растрепанной шевелюрой и с навощенными, на старинный польский лад, лихо закрученными усами.
Когда в 1873-м году в Москве, я в последний раз встретился со знаменитым "польским Паганини", Аполлинарием Контским, он мне живо напомнил своего отца.
Из пятерых "музыкальных чуд", меньшему, т. е. упомянутому Аполлинарию было около 5-ти лет, но он смело и храбро отмахивал уже на своей скрипчонке несколько выученных пьесок бравурного содержания, причем отец-импресарио ставил его обыкновенно на стол.
Трое других сыновей: Кароль (18-ти лет), Станислав (14-ти лет) и Антон (10-ти лет) были пианистами, а дочь Евгения (16-ти лет) была певица. Последняя, в своем искусстве стояла не выше достопочтенного дилетантизма; но голосок у ней был свеженький и приятненький и она обладала тонким слухом да естественною дикцией; а главное: она была довольно красивенькая девушка, с роскошными светло каштановыми локонами.
Из трех пианистов, Станислав, выказывал наиболее истинную, художническую даровитость. Антон и тогда уже обнаруживал большой талант, клонившийся преимущественно к бравурной технике, а Карл был не что иное, как уважения достойный музыкальный труженик.
Слышал я потом, что он сделался хорошим фортепианным учителем (в Париже), чему вполне верю. Станислав же умер, не достигнув и 20-ти лет.
Это очень жаль, потому что, по искреннему моему убеждению, из него наверное вышел бы истинно-гениальный художник-музыкант, между тем как все артистическое достоинство Антона и Аполлинария Контских, даже и в то время, когда они находились в зените их славы, заключалось единственно только во внешней виртуозной технике и в лихой шикарности их манеры исполнения.
Но старый Дерпт, относительно музыки, поступал "как скряга, не любящий показывать всякому лучшие свои сокровища". Так, например, жил там один, немолодой уже помещик, барон Paul von Wulff, который смело мог бы конкурировать со многими славившимися в то время иностранными пианистами. Но он был большой чудак и весьма неохотно садился играть в присутствии незнакомых ему посторонних людей, так что услышать его игру считалось большой редкостью.
С самого моего прибытия в Дерпт мне довольно часто и много рассказывали про чудное его исполнение моцартовых сонат, гуммелевых концертов и в особенности баховых фуг, но самому услышать его удалось мне всего только один раз, когда в 1826 или 1827 году насилу уговорили его участвовать в одном благотворительном концерте.
Исполнил он тогда полонез Гуммеля "La bella capricciosa" и две прелюдии с фугами Баха, - бесспорно великолепно и в строгом стиле классического направления.
Еще в начале 1828 года, мой отец, Карл Иванович Арнольд, снова был призван на государственную службу "для реформы отчетной части в комиссариатском департаменте военного министерства", причем был назначен туда начальником отделения.
Вследствие ли скорого и удовлетворительного исполнения этой реформы, или же в награду за прежнюю его долголетнюю службу в Придворной конторе и в Министерстве финансов (я ныне уже не помню), только к концу того же года отец мой удостоился особой Монаршей милости, состоящей "в назначении отцу моему, из собственного Государя Императора Кабинета, ежегодной стипендии в 1500 рублей (ассигнациями) на университетское образование его сына".
Таким манером, я высшим научным своим образованием всецело обязан Монаршей щедроте незабвенного Государя Императора Николая Павловича.
Требовалось при этом, однако же, чтобы я, по прошествии, каждого полугодия сдавал экзамены и о том представлял бы надлежащие свидетельства министру финансов графу Егору Францевичу Канкрину.
Матушка же, с братом Иваном, и с многочисленными подростками нашей семьи оставались в Дерпте еще до весны 1829 года, и тогда уже обратно переселились в Петербург. После того я стал жить в Дерпте один, по-студенчески.