Продолжение воспоминаний Юрия Карловича Арнольда
Домашняя обстановка студентов была, конечно, различной. Тамошние (здесь дерптские) уроженцы жили в своих семействах; приезжие же из других местностей, богачи, нанимали отдельные, более или менее комфортабельно устроенные помещения.
Обычная обстановка и тех и других не дала бы никакого верного понятия "о настоящем студенческом гнезде", а потому займемся "домашним устройством настоящего вольного бурша", да к тому же такого, который, располагая "кое-какими средствами", мог жить, хотя и небогато, но все таки и не мизерно.
У домовладельцев, из мелких мещан, всегда имелись две-три квартирки в одну или в две комнатки, преимущественно, в мезонинах одно или двухэтажных домиков. Если отдельно нанимаемая у домовладельца квартирка не была омеблирована хозяином, то нужная студенту мебель бралась напрокат, за весьма небольшую ежемесячную плату.
Устройство студенческого жилища всегда было "ad nес plus ultra" (до-нельзя более) простым.
Да и до убранства ли комнаты было юноше-буршу, мечтавшему только о том, "когда же, наконец, он вырвется из стен родительского дома", чтобы "зажить привольной студенческой жизнью в обществе бравых и веселых товарищей".
Для него, собственно, что же такое квартира-то? Берлога, где ему можно спать ночью, в тех случаях, когда ему не приходится прогулять ее всю напролет на пирушке с товарищами, - "келья уединения", когда настанет необходимость "оксить" (здесь вкалывать) ради приближающегося времени экзаменов.
Да и надо же, наконец, иметь свой угол, где "можно было бы спокойно пить утренний свой кофе и обедать". А для удовлетворения столь скромных претензий много ли нужно? Были бы кровать, стол, два стула, полка для книг, комодик для белья, вешалка для платья, таз с кувшином для умывания, да шкапчик вместо буфета - и все тут, - а буде хозяева ставили еще диванчик (ein sofa), лишний столик перед ним, ширмочки около кровати, да вешали между окнами что-то вроде тусклого зеркальца, тогда и товарищи все восклицают: "Ein famoses nest!" (преславное гнездо!).
Наняв себе комнату, молодой бурш принимается за размещение скарба своего, а если позволяют средства, так и за украшение своего приюта. Прежде всего он вешает над кроватью (а если есть диванчик, то над ним) крестообразно два эспадрона и пару фехтовальных перчаток, а под ними коммершевую свою трубку.
Трубка этого рода весьма достойна описания, потому что такие трубки едва ли еще где обретаются и мне ни разу не пришлось после видеть у какого-либо студента трубку реченного калибра.
Самое главное и самое видное заключалось в так называемой голове ее, т. е. той части, во внутренность которой набивается табак. Эта голова, выточенная из толстого корня карельской березы, желто-коричневого цвета с множеством пятен разных опенков, имела обыкновенно с боковых сторон вид цветочной вазы шириной от 3-х до 4-х, а вышиной от 2-х до З-х вершков. Но ваза была не круглая, а сплющенная, так что в поперечнике находящаяся посередине углубления для набивания табаком оказывалось не более одного дюйма.
Спереди, сзади и книзу эта трубочная головища оканчивалась кантом, образуемым выпуклыми боковыми сторонами. Эти стороны служили вроде памятных скрижалей, потому что на них находились собственноручные подписи товарищей, весьма искусно вырезанные потом опытным гравером, иногда из числа самих буршей.
Чубук в этой трубке был коротенький, эластичный, а сам мундштук длинный, круто согнутый, из светло-серого или чёрного рога. К чубуку привешивались всегда в четыре ряда шелковые шнуры и пара толстых кистей трех цветов, составлявших характеристическую эмблему той корпорации, к которой принадлежал владелец трубки.
Потом, но, конечно, тогда только, если бурш обожатель изящных искусств, помещаются на стенах несколько гравюр или литографических картин. В комодик укладываются мундир с широким золотым шитьем на воротнике и принадлежности к нему, да белье; на полке кое-как устанавливаются книги, а на столе, между окнами, широко раскладываются тетради, прочие бумаги и весь прибор для письма.
В конце наполняется шкапчик самой необходимейшей посудой, между которой главное место занимают старый жестяной порт-менаж и огромный кофейник-инвалид. Из разных углов выглядывают на разных полках посудины, употребляемые для утоления жажды, и "строгий критик" студенческой морали, пожалуй, тотчас заметил бы несоразмерность в числе, величине и ценности посуды для различных целей.
Для воды употреблялся небольшой глиняный кувшин да один, весьма простенький стаканчик; для вина довольно видный розовый стакан богемской работы с вышлифованными на нем прозрачными медальонами и 4-5 красивых рёмеров (шарообразный, на коротеньких ножках, бокал зеленого цвета, употребляемый для распития рейнвейна), весьма почтенного размера.
В углу, у печки, торчит пара ботфорт, к которым прислоняется довольно толстая, из можжевельника, палка коричневато цвета с черными пятнами, так называемая "зигенхайнерская дубинка" (ziegenhayner knüppel).
Конечно, все студенты имели одну, общую, кроме спанья и пищи, потребность, а именно "потребность в какой ни на есть прислуге": ибо надобно же было, чтобы кто-нибудь чистил ежедневно студенту сапоги да одежду, варил бы ему кофе по утрам, убирал бы комнату, носил бы ему обед из кухмистерской, да разнашивали бы городскую его корреспонденцию.
Поэтому-то, мало-помалу, в течение четверти века со времени восстановления (в 1802-м году) Дерптского университета, образовалось особенное сословие "общей поденной студенческой прислуги" обоего пола.
Это сословие было далеко немногочисленное; едва ли в нем насчитывалось и до полусотни лиц. Но в этих индивидуумах - ей, ей! - все было крайне оригинально, начиная от данных им студентами сословных наименований до употребляемого ими между собой и студентами жаргона включительно.
Наиболее же характерной особенностью должно считаться то, что я никак не помню, случалось ли мне действительно видеть хоть кого-либо из числа этих индивидуумов с лицом без несметного количества морщин?
Они, словно гномы, все казались равных лет неопределённого возраста. Те, что называли себя мужчинами, все без исключения тщательно брились, и пищали высоким теноровым фальцетом. У выдававших себя за членов "прекрасного пола", у кого торчавшие над губой и на подбородке остатки подстриженных волос, а у кого ворчливый басовой голос, - противоречил этому показанию.
Все эти персонажи различались между собой единственно только своей одеждой. Индивидуумов этого рода, в мужской одежде, мы называли "лефелями" (löffel - ложка), а в женской одежде, "бэзенами" (bèsen - метла).
"Лефель" являлся всегда в широкой, темно-серой куртке и в широких черных панталонах, с огромным картузом на затылке, "бэзен" всегда в темно-синей, с красными цветочками, коленкоровой юбке и в коричневой из шерстяной материи кофте, с огромным из плотной кисеи чепцом на голове; сверх того и тот и другая с привязанным впереди, сверх платья, длинным, широким передником.
Несмотря на и впрямь "комическую" свою наружность, это были честнейшие люди и самые заботливые слуги. Не бывало случая, чтобы "лефель" или "бэзен" оказались ворами, даже случайно уроненную студентом и где-то в углу валявшуюся мелкую монету всегда возвращали, да еще с порядочной, не очень-то церемонной нотацией "за легкомысленную небрежность".
В отношении добросовестного убирания комнаты и аккуратного исполнения поручений, другая прислуга им и в подмётки не годилась. Что же касалось чистки платья и сапог, так не только последние всегда блистали как зеркала, а на первом и следов не виднелось от пуха или пыли, но старательные "лефель" или "бэзен" каждое утро тщательно также осматривали платье и, где нужно да возможно было, либо пришивали недостающую пуговицу, либо чинили оказавшуюся дырку или распоровшийся шов.
И при этом не должно забывать, что у каждого "лефеля" или "бэзена" было на руках до 12-15-ти студентов, живущих в разных домах!
Ранней осенью 1829-го года, пришла официальная весть, что Государь Император (Николай Павлович) с Государыней Императрицей (Александра Федоровна), на своем пути из Риги в Петербург, намерены посетить Дерпт и даже пробыть в нем три дня "для обозрения университетских учреждений", и что Император Николай Павлович, в знак своего особенного благоволения, соизволил устройство, на время пребывания Их Величеств в Дерите, почётного к ним караула из студентов.
Последнее-то, конечно, занимало нас преимущественно: "как и кем это устроится почетный караул из нас, и в чем будут состоять обязанности этого караула?".
В тот день на публикационной доске в университете появилось объявление ректора, что "из гг. студентов, у которых имеется полная парадная форма, со всеми к ней принадлежностями, и желающих участвовать в чести составления почётного к Их Величествам караула, приглашаются явиться на следующее утро в академический сенат, облеченные в реченную форму".
Несколько слов о парадной форме студента. Цвет, как мундира, так и сюртука студенческой формы был синий. Воротники же были бархатные, и для них каждому университету был присвоен особый отличительный цвету так напр. у дерптских студентов воротники были чёрного цвета, у петербургских ярко-красного, у московских темно-малинового и т. д.
Воротники студенческого мундира украшались богатейшим золотым шитьем на манер шитья на воротниках лейб-гвардии Преображенского полка, с той только разницей, что на последних изображены "лавровые ветки", а на наших бывших студенческих - ветки дубовые.
Запросто к мундиру носились того же цвета длинные панталоны и фуражка; но для полной парадной формы, при шпаге и с треуголкой, надевались узкие штаны из белого сукна и офицерские ботфорты со шпорами.
Эти принадлежности к парадной форме, конечно, имелись у немногих из студентов; равномерно же оказывалась часто разница и в самих мундирах, относительно большей или меньшей элегантности покроя и большей или меньшей полноты; (т. е. богатства) шитья.
Что для "почётного караула к Императорской чете" следует и будут выбирать не столько по личному достоинству, сколько по свежести и элегантности парадной формы, это поняли наши бурши сами от себя; кроме того, однако ж, весьма многих (и преимущественно из числа тамошних баронов) напугал еще быстро распространившийся слух, что "участвующих в карауле какой-то приезжий офицер будет предварительно обучать всем караульным приемам".
По этим причинам нашлось на другой день не более 60-ти (кажется) человек, явившихся в полной парадной форме, большей частью петербургские уроженцы и около 12-15 из профессорского института.
Когда мы вступили в конференц-зал академического сената, мы кроме обычных членов его, увидели других профессоров, да сидевших возле ректора Паррота всем нам знакомого старика-полицеймейстера и другого какого-то красивого молодого полковника, в военном сюртуке с аксельбантами (генерал-адъютант Баранов?).
Это и был тот приезжий офицер. При входе мы, по долгу учтивости, расшаркались, но конечно, по-штатскому, да и подошли к ректору, далеко не по военному регламенту. Полковник, отдав нам в ответ учтивый поклон, попросил нас (на немецком языке) "выстроиться в две шеренги". Хотя мы тут и встрепенулись, но с места не трогались и, переглянувшись, сначала вопросительно между собою, в недоумении уставили на него наши взгляды.
Он улыбнулся, затем мигнул полицеймейстеру, и оба, подойдя к нам, начали нам толковать "значение этой команды", и тогда, помощью их указаний и поправок, мы, наконец, благополучно встали в желаемый "фронт". Осмотрев нас, полковник ласковым тоном выразил полное свое удовольствие и просил, часа через три опять собраться в эту же залу, уже не в форме, а в сюртуках, но при шпагах, дабы он мог нам показать приемы салютации и стояния на посту.
"Но я советовал бы вам, мм. гг. (прибавил он), оставаться все эти дни в ботфортах, чтобы совершенно привыкнуть к ним". На этом основании мы и прощеголяли целую почти неделю в наших ботфортах и убедились, что совет флигель-адъютанта был весьма резонный и практичный.
Караульным и прочим приемам полковник обучал нас по два раза в день, и мы вскоре их переняли, так что на третий день, когда должен был прибыть Государь Император мы всякую к нашей должности относящуюся команду исполняли ловко и в совершенном друг с другом согласии.
Императорская чета остановилась в покоях, приготовленных для августейших гостей в доме г-на фон Липгарта (?), на главной площади, близ каменного моста.
Обязанность наша состояла "в стоянии на карауле" (насколько припоминаю) у 6-ти дверей, по 2 человека у каждой, что при количестве нашей роты привело к разделению нас на 5 смен; а так как, Государь и Государыня пробыли в Дерпте около 60-ти часов, и так как, каждое занятие караула продолжалось 2 часа, то каждой смене приходилось быть 3 раза в карауле.
Должность "временного нашего командира" исполнял полковник Баранов, который при каждой смене и расставлял нас по постам.
По отбытии очередной смены нас отпускали часов на 6 домой, с тем, чтобы возвращаться ровно за 2 часа, до вновь наступающей очереди нашей смены. Кроме того, в нижнем этаже, возле парадной лестницы, был обращенный в караульную зал с несколькими диванами и мягкими стульями для спокойного выжидания очереди, а наш командир не забывал позаботиться о том, чтобы нам подавали "кой-что для утоления случайного голода и жажды", так что нам караульная наша должность очень понравилась.
Когда Государь и Государыня на третий день уезжали, тогда, (как впрочем, и в день приезда) наш караул, выстроившись у подъезда в две шеренги, бравыми молодцами отсалютовал по всей форме, как нас выучили.
Император Николай Павлович и Императрица Александра Фёдоровна с улыбкой на устах милостиво кивали нам головою на прощание. Вообще Государь тогда "очень был доволен университетским порядком", как потом сообщили нам два формальные объявления на публикационной в университете доске, от попечителя и от ректора.
Прошел год после описанного радостного события. С ноября 1830 года я начал сдавать некоторые из окончательных экзаменов. И, слава Богу, против всяких собственных ожиданий (ибо, по правде скакать, так я был порядочный вертопрах, да не из самых прилежных) сдал я эти экзамены довольно удачно, так что, по прибытии в Петербург на рождественские вакации, мне не стыдно было явиться (как оно требовалось от меня) к графу Е. Ф. Канкрину с выданными мне от гг. профессоров свидетельствами.
Министр, просмотрев их, ласково выразил свое одобрение и, пожав мне руку, прибавил, что "он оставляет эти аттестаты пока еще у себя и даст знать, когда мне опять явиться за ними". Дня через два после того получил я из министерской канцелярии предписание, явиться к графу такого-то числа, в 8 часов утра, в полной парадной форме.
В предписанный день и час я, наряженный в указанную форму, стоял в приемной графа Канкрина и выжидал его выхода. Министр вскоре вышел, одетый в малую генеральскую форму, а за ним курьер с портфелем и камердинер с генеральской шляпой графа и военными его белыми перчатками в руках.
"Я имею сегодня доклад у Государя, - сказал мне министр по-немецки, - и вы поедете со мной. Так как, на сей раз, я очень доволен вами, то я и выпросил вам у Его Величества соизволение на счастье быть представленным августейшему вашему благодетелю".
Я почти обомлел от радостного испуга и едва был в состоянии пробормотать несвязные "слова благодарности за милостивое внимание его сиятельства". Граф, будучи крайне доволен эффектом своего сюрприза, добродушно засмеялся, но ободрив меня и даже велел камердинеру "подать мне стакан воды, дабы я успокоился". Затем мы поехали во дворец, и дорогой я успел овладеть собою.
Объяснив в немногих словах дежурному флигель-адъютанту, кто я и почему здесь, граф Канкрин приказал мне обождать, пока меня не позовут, а сам, посмотрев на часы, отправился в кабинет Государя. Флигель-адъютант начал было со мной разговор; но разговориться с ним мы не успели, так как дверь в кабинет вскоре растворилась и послышался голос графа, который меня звал.
Николай Павлович стоял около письменного стола, одетый в форменный сюртук лейб-гвардии Кавалергардского полка; я отвесил поклон, держа треуголку левой рукой, по предписанному правилу, у шпаги, а правую руку по швам; прошлогодние "указания полковника Баранова пригодились". Государь знаком приказал мне приблизиться.
- Граф Егор Францевич сказал мне, что он вами доволен. Я рад тому.
Я низко поклонился. Слезы умиления выступили на глазах, и невольно приложил я правую руку к сердцу.
- На каком вы факультете? - спросил Государь.
- На философском, Ваше Императорское Величество, по части камеральных наук, - ответил я.
- Хорошо! Быть полезным отечеству можно на всяком поприще. Я, вашему отцу, за усердную его службу, охотно разрешил субсидию на воспитание сына. Помни же, юноша (тут Государь, сделав шаг вперед, положил мне свою руку на плечо), что лучшей с твоей стороны благодарностью будет, если ты нерушимо сохранишь верность законному Государю, да приобретенными познаниями постараешься быть полезным сыном своего отечества.
Затем Император, милостиво кивнув головою, протянул руку и тем выразил, что аудиенция окончена. Я схватил эту руку отца отечества и от глубины сердца напечатлел на ней восторженный поцелуй пламенного благоговения и беспредельной любви верноподданного.
Выпуская меня из царского кабинета, граф Канкрин шепнул мне, чтобы, не дожидаясь его, я отправился домой.
На моих родителей, конечно, приключившееся мне неожиданное счастье произвело весьма радостное впечатление, и на другой день, отец со мной поехал к министру благодарить его. "Помните, мой милый, священные слова Государя, - сказал мне граф, - сохраните верность Царю, и постарайтесь сделаться полезным сыном вашего отечества!".
Это была последняя моя встреча с великим финансистом России и я до гроба не забуду, какое необычайное счастье он "исходатайствовал" юноше студенту!
Решение же того, был ли и насколько был, - всякий из нас, - полезным членом "народной своей семьи", принадлежит потомству. Главное тут кажется, внутреннее искреннее желание и стремление "к посильному труду на общую пользу", не из корысти, а по чувству лежащего на каждом из нас "долга гражданина".
Так, а не иначе, я понял "вящее поучение великого Государя"; и как сладчайшее утешение, не раз, в минуты уныния, раздавалось в моей груди незабвенное, поистине царское изречение: "Быть полезным отечеству можно на всяком поприще!".