Автор Дарья Десса
Глава 35
Ближе к обеду военврач Соболев заметил: у его друга Жигунова резко изменилось настроение. Это было странно: Дмитрий знал Дениса как человека оптимистичного, не подверженного резким перепадам эмоций. Да и едва ли работающий в медицине человек, тем более хирург, смог бы долго оставаться в профессии с другим таким мировосприятием. Тут нужны стальные нервы, истеричкам в здравоохранении не место.
Денис молча стоял у окна в комнате отдыха медперсонала, держа в руках остывший кофе. Обычно он был разговорчивым, шутил, даже после самых тяжёлых операций находил в себе силы улыбнуться. Но сейчас он выглядел замкнутым, почти отстранённым. Его плечи были напряжены, взгляд устремлён куда-то вдаль, будто он видел не стены госпиталя, а что-то гораздо далёкое и болезненное.
Когда между операциями возникла пауза, Соболев отвёл Жигунова в сторонку и поинтересовался, что приключилось.
– Ниночка в детском саду с мальчишкой подралась, – буркнул хирург в ответ, не глядя в глаза. – Катя звонила, в красках рассказала. Этого мне только не хватало!
– Привыкай, дружище, – усмехнулся Дмитрий, похлопав коллегу по плечу. – Муки отцовства, они, знаешь, такие.
– Тебе-то откуда известно? Ни разу женат не был, детей не имеешь, – проворчал Жигунов, но без злости, скорее из усталости.
– У меня всё впереди. Так что, Ниночка серьёзно пострадала?
– У неё ни царапины. А вот тому мальчишке крепко досталось. Отлупила его игрушкой по голове, три шва пришлось накладывать, – хмуро сообщил Денис, наконец глядя на друга. – Представляешь? Моя девочка! Она же никогда раньше никого не трогала.
Соболев поднял брови. Ниночка за то недолгое время, что пробыла здесь, в госпитале, показалась ему очень спокойным, рассудительным ребёнком. Он помнил, как она сидела в уголке, листая детскую книжку или рисуя. Иногда она подходила к нему самому, заглядывала через плечо, когда он заполнял документы. Внимательная, с большими тёмными глазами, в которых иногда проскальзывали тени чего-то взрослого, слишком тяжёлого для её возраста.
– Чем же так достал её тот мальчишка, что она натворила подобное? – спросил он, уже догадываясь, что ответ будет не простым.
– Этот мелкий… сказал, что все дети, которые приехали оттуда, где идёт война, – больные на всю голову. Хвастался, мол, так мой папа говорит.
Соболев поморщился. Он знал таких родителей – тех, кто вместо того, чтобы учить своих детей сочувствию, травит их головы ядом чужой ненависти. И дети повторяют это, как попугаи, не понимая, сколько боли могут причинить случайной фразой.
– Ну, чего с неразумного малыша возьмёшь? – пожал плечами военврач Соболев. – Мало ли что где болтают. У некоторых людей до сих пор нет понимания, чем наша армия здесь, в зоне СВО, занимается.
– Ну да, только Ниночке я этого объяснить как-то не успел, – продолжил Жигунов, голос его стал ниже, почти шёпотом. – А для неё эта тема слишком болезненная. Ты же помнишь, через что ей пришлось пройти. У неё мать на глазах погибла, и она сама… – он запнулся, перевёл дыхание, – едва не погибла под обстрелами. Как ты думаешь, что такое «война» для ребёнка, который видел, как родное село полыхает, а рядом лежит раздавленная балкой мама?
Соболев молчал. Он помнил.
– Родители того мальчишки, мне Катя сказала, собираются на нас в суд подать. Возмещение морального и физического вреда, а Ниночку поставить на учёт в отдел по делам несовершеннолетних.
– Пусть только попробуют, – серьёзно сказал Соболев. – Позвони заведующей детского сада. Объясни про Ниночку. Откуда она и что испытала.
– Да она знает, – с досадой махнул рукой военврач Жигунов. – Но что толку? Хочет оставаться над схваткой. Мол, это ваши разборки, вы и занимайтесь. Как будто мы сами можем справиться с этим...
– А Катя что?
– Собиралась пойти к тому папаше и начистить ему вывеску. У неё же сильные руки, сам знаешь, – винтовку держать привыкла. Еле отговорил. Не хватало ещё, чтобы сама под уголовное дело попала. А неровен час – пристрелит ещё.
– Откуда у неё оружие? – удивился Соболев.
– Захочет – найдёт. Как со мной было, помнишь?
Дмитрий коротко кивнул. Правда, здесь, в зоне боевых действий, с этим намного проще. Но кто знает, какие связи в спорте остались у Кати?
Тишину нарушил сигнал вызова – снова нужен хирург. Жигунов глубоко вздохнул, надел маску.
– Что делать будешь? – спросил его Дмитрий.
– Да что тут… – он снова развёл руками.
Военврач Соболев промолчал. Но вечером того же дня, дабы не откладывать в долгий ящик, пошёл к начальнику госпиталя и, обрисовав ситуацию, попросил помочь. Олег Иванович, который и без того ощущал себя очень обязанным доктору Жигунову, живо откликнулся на просьбу, взял телефон спутниковой связи и стал кому-то звонить.
***
Тот разговор с главным врачом клиники у меня никак не идёт из головы. Настолько, что я не выдержала и пошла в кабинет в Матильде Яновне, посоветоваться. Судя по всему, над головой доктора Вежновца снова сгустились тучи, притом очень серьёзные. Скорее всего, когда он выйдет из кардиологии, ему предстоит не только реабилитация после перенесённого инфаркта, но и серьёзное разбирательство с правоохранительными органами. А кто лучше может знать о ходе дела, как не гражданская жена генерала Боровикова? Ещё вчера, с экивоками, просьбами понять меня правильно и не обижаться, я попросила доктора Туггут узнать у Андрея Константиновича, не слышно ли что в его структуре о «деле Вежновца».
Теперь иду узнать, что удалось узнать Матильде Яновне. Понятно, что генерал не станет даже для неё раскрывать служебную информацию, чтобы не навредить ходу расследования. Но хотя бы проясню, есть ли у нашего плешивого фельдмаршала с раненым сердцем шансы на триумфальное возвращение на собственный трон.
– Да, вляпался наш Вежновец по самую лысину, – поджимая губы и с лицом, выражающим озабоченность, рассказывает Матильда Яновна. Его обвиняют в злоупотреблении должностными полномочиями при строительстве посадочной площадки для вертолётов санавиации на территории нашей клиники. Костя мне сказал, что это часть 1 статьи 285 УК РФ, – она набирает на клавиатуре и читает с монитора: – «Использование должностным лицом своих служебных полномочий вопреки интересам службы, если это деяние совершено из корыстной или иной личной заинтересованности и повлекло существенное нарушение прав и законных интересов граждан или организаций».
Молча качаю головой. Доигрался-таки ледащий император!
– По версии следствия, в прошлом году наш главврач контролировал исполнение контракта на строительство посадочной площадки для санавиации. Работы начались без разрешения на строительство и госэкспертизы. Об этом главный инженер клиники неоднократно докладывал Ивану Валерьевичу, а тот из карьерных интересов, лишь бы выпендриться перед «старшими товарищами» из комитета здравоохранения, положил на предупреждения с прибором. Также проигнорировал сообщения о наличии помех в зоне строительства, – рассказывает доктор Туггут.
Мне Вежновца становится жалко. Нельзя же вот так, испытывая бешеное административное рвение, плевать на здравый смысл!
– Короче, Элли. После того, как площадку достроили, на её краю образовался провал. Прежде чем строить её там, надо было провести геологические изыскания, но Иван Валерьевич… В общем, следователь, который ведёт это дело, уверен: посадочная площадка принята в эксплуатацию незаконно, её использование невозможно, комитету по здравоохранению, который софинансировал работы, причинён ущерб в четыре миллиона, а нашей клинике – в двести тысяч рублей, – завершает Матильда Яновна.
– Но ведь следователь наверняка приходил к Вежновцу, расспрашивал, что да так?
– Костя говорит, что да, было такое. Знаешь, какой прозвучал ответ? Простой, как пять копеек: «Я, мол, главврач, кардиохирург, а не строитель. Мне профессионалы сказали: «Можно делать площадку там-то, потому подписал документы». Но самое интересное в другом. Площадку, оказывается, чиновники из комитета по здравоохранению выбирали, лично госпожа Клизма. Ткнула пальцем: «Здесь будет!» Туда некоторое время даже вертолёты садились, а когда пилотов спросили, мол, что скажете? Они ответили: «У нас к качеству претензий нет».
– Что же теперь будет?
– Ну, дело передадут в суд, и светит нашему Вежновцу три года колонии-поселения и пять лет запрета занимать руководящие должности, – отвечает моя заместитель.
– Вот дела… – поражённо качаю головой и понимаю, что в данном случае сделать ничего не могу. Да, сумма ущерба для клиники смехотворная, у нас в отделении пластической хирургии блефаропластику нижних век сделать стоит около трёхсот тысяч, а операция длится всего сорок минут, и у пациента всё заживает через неделю, причём он дома находится, к нам только на перевязки ходит. А тут какие-то двести тысяч. Не стал бы Иван Валерьевич так мелочиться, он не настолько жаден и глуп.
Видимо, просто сглупил, его рвение перед Клизмой сыграло злую шутку. Ничего не поделаешь с этим, не всё коту масленица. С другой стороны, я уже вижу, как жёсткой рукой правит главврач Мороз. Вот уж кто ни перед чем не остановится. Сначала разгонит всех, а потом наберёт таких же, как её новая секретарша.
Выхожу от Туггут с тяжёлым сердцем. «Простите, Иван Валерьевич, но здесь вам придётся выкарабкиваться самому», – думаю, по-прежнему испытывая сильное желание ему помочь. Увы, ни одной идеи.
***
Переход через болото дался с огромным трудом. Группе Кедра пришлось до поздней ночи лежать на островке посреди топи, чтобы не оказаться под огнём противника. Лишь когда ярко звёзды зажглись над головой, майор приказал выдвигаться. К этому времени боец с позывным Шторм тихо умер, больше не придя в сознание. Кровопотеря оказалась слишком велика, а в условиях, где отряд оказался, переливание крови организовать не получилось бы при всём желании. Тут требовалась срочная операция, хотя бы перекрыть повреждённый пулей сосуд, но у санитара Пантюхова такого опыта не было, а «врач», которого взял с собой Кедр, на поверку оказался замполитом.
Погибшего товарища понесли с собой. Причём Кедр приказал Давыдкину и Пантюхову нести тело Шторма первыми и глянул при этом так, что у старшего лейтенанта язык прилип к нёбу и расхотелось даже лишнее слово произнести. Сразу понял: только вякни что-нибудь, и майор выстрелит в лоб, да и спихнёт в пахнущую тухлыми яйцами болотную жижу. Но поворчать шёпотом Давыдкин не сдержался и спросил старшину, когда тащили тяжеленные, сооружённые из стволов молоденьких берёзок носилки:
– И на кой чёрт мы его прём? Здесь, что ли, закопать нельзя? Какая ему разница, где лежать?
– Тише, Евгений Викторович! – умоляющим голосом ответил Пантюхов. – Не дай Бог, услышат! Спецназ своих не бросает.
Возвращение заняло трое суток. Большую часть этого времени приходилось, чаще всего днём, лежать неподвижно в каком-нибудь укрытии, ожидая, пока в небе перестанут жужжать дроны. Самый опасный момент был, когда отряд переходил через линию боевого соприкосновения, – сначала протиснулись между двумя укреплёнными пунктами противника, чудом не будучи замеченными, а затем ползли по нейтральной полосе, стараясь не угодить на мину или растяжку.
Наконец, поздно ночью четвёртых суток дошли до места, которое и планировалось. Кедр сразу ушёл на доклад к командованию, тело Шторма передали в санитарную роту, чтобы его привели в порядок, прежде чем отправить домой. Бойцы ещё должны были попрощаться с товарищем.
Едва оказавшись на своей земле, Давыдкин выпрямил плечи, снова стал взирать вокруг не испуганно и придавлено, как всё то время, пока длилось возвращение группы, а как прежде: человеком, ощущающим своё положение и имеющим власть.
– Пантюхов, организуй нам транспорт до госпиталя. Не хочу здесь торчать ещё неизвестно сколько, – заявил замполит после того, как их накормили, дали возможность помыться и переодеться в сухое и чистое.
«Что я тебе, такси?» – недовольно подумал санитар, но спорить с Давыдкиным не стал и пошёл искать попутку. Ему повезло: оказалось, что в сторону райцентра, недалеко от которого расположен их прифронтовой госпиталь, через полчаса выдвигается колонна санитарного транспорта. Повезут раненых, отпускников, а на обратном пути заберут гуманитарный груз, боеприпасы и что-то ещё.
Давыдкин этой новости обрадовался. Схватил свой рюкзак и, даже не сказав бойцам отряда «до свидания», помаршировал к колонне, стоящей в паре сотен метров. Спецназовцы проводили его равнодушными взглядами. Они были слишком вымотаны и огорчены гибелью товарища и неудачей с выполнением задания, чтобы обращать внимание на случайного пассажира, коим оказался замполит. К тому же пока он находился рядом, все убедились: человечишко этот – гниль и дрянь, с таким в разведку не ходят.
Замполит же считал, что наконец-то восторжествовала справедливость, и он сможет избавиться от общества этих тупых злобных солдафонов. Потому и поспешил убраться отсюда подальше. Санитар Пантюхов, успевший поблагодарить спецназовцев за всё и попрощаться, поспешил за своим начальником.
Когда Давыдкин и санитар уехали, через сорок минут вернулся майор Кедр. Ему доложили, что замполит свалил по-быстрому.
– Да? Скоренько, – пробасил командир группы. – Напрасно. Тут вот, – он кивнул за левое плечо, где стояли два офицера, – с ним побеседовать хотели.
Спецназовцы сразу разгадали, кто те двое молчаливых мужчин: особисты, как их привыкли называть многие десятилетия назад. Каждый понимал: самим также предстоит побеседовать отдельно. Слишком многое было на кону, а теперь вернулись ни с чем, да ещё бойца потеряли. У контрразведки наверняка имеются вопросы. Единственный, кто не думал об этом, был Давыдкин. Он теперь ехал в кабине грузовика и радовался жизни.
***
Вечером следующего дня военврач Жигунов подошёл к Соболеву и радостно рассказал, что ситуация с тем глупым мальчишкой разрешилась приятным, и всё-таки немного странным способом: позвонила Катя и сообщила следующее. Сегодня, когда она забирала Ниночку из детского сада, к ней подошли родители того ребёнка, притом привели и его с собой. В присутствии воспитателя и ещё некоторых мам, пап и ребятишек, попросили у Ниночки и Кати прощения за свои слова. Мальчишка при этом утирал сопли и слёзы, – видимо от родителя крепко прилетело по пятой точке.
Они сказали, что займутся воспитанием своего сына, что сами с большим уважением относятся к нашим воинам, армии, искренне поддерживают цели и задачи СВО и всё в таком же духе.
– Катя говорит, выглядели, как две побитые большие собаки и щенок, – улыбнулся Жигунов.
– И что же твоя суженая?
– Она у меня девушка великодушная. Сказала, что прощает, – рассмеялся Гардемарин. – Слушай, я ничего не понимаю. С чего бы это они, а?
– Видимо, совесть замучила, – сказал военврач Соболев. Он решил не говорить другу, что вчера объяснил ситуацию подполковнику Романцову. Тот позвонил своему знакомому в штаб группировки и попросил помочь – прочистить мозги одним гражданам, которые забыли, кто им обеспечивает мирное небо над головой. Товарищ связался с Саратовским областным военкоматом, и вскоре семейство, где участников СВО поливали грязью, навестили несколько офицеров в сопровождении полиции. После этого у хамов наступило резкое просветление.
Жигунов был счастлив тем, что всё так разрешилось, а Соболев радовался, глядя на друга. Да и вообще в жизни Дмитрия всё складывалось хорошо. Их отношения с доктором Прошиной развивались очень душевно, и хирургу всё чаще приходила мысль о том, чтобы сделать ей предложение.