Автор Дарья Десса
Глава 36
Возвращение замполита Давыдкина в прифронтовой госпиталь испортило настроение всем, кто хоть сколько-нибудь знал, что из себя представляет этот человек. Едва высадившись из санитарного грузовика, он отправился на доклад к подполковнику Романцову и там прямо с порога доложил о той вопиющей несправедливости, которая с ним произошла, когда вместо того, чтобы оказаться в медицинском батальоне и читать лекции, он был вынужден несколько суток тащиться по грязи и холоду с группой спецназа, выполнявшей задание в глубоком тылу противника.
Олегу Ивановичу пришлось, – куда деваться, замполит он же и заместитель всё-таки, – битых полчаса слушать нудное жужжание Давыдкина, когда тот расписывал в красках все те ужасы, которые ему пришлось пережить из-за тупости, разгильдяйства и прочих грехов того человека, который направил его не туда, куда следовало. Потом Евгений Викторович наконец закрыл фонтан своего пустословия и вперился взглядом в подполковника. Тот сразу уловил подтекст и нахмурился:
– Уж не считаете ли вы меня, товарищ старший лейтенант, повинным в случившемся с вами?
– Никак нет, товарищ подполковник, не считаю, – поспешил ответить Давыдкин, хоть и надеялся, что Романцов всё-таки в этом сам признается. У замполита было достаточно времени, чтобы подумать, и он пришёл к однозначному выводу: во всём виноват начальник госпиталя. Это он постарался, чтобы его, Давыдкина, якобы случайно отправили в другое место. «Может, решил от меня так по-хитрому избавиться, или задумал жизни поучить: мол, пусть этот гражданский пороху понюхает. А сам-то ты кто? Не гражданский?!» – не далее как вчера злился на Романцова замполит, лёжа в небольшой воронке в ожидании, пока небо очистится от дронов.
Он надеялся, что после возвращения сумеет заставить начальника госпиталя испытать угрызения совести и во всём признаться. Не случилось. От этого обида Давыдкина стала ещё сильнее. Но замполит постарался её засунуть поглубже, чтобы не была так отчётливо заметна, и потом, когда выдастся удобный момент, отомстить Романцову за жестокую подставу.
Доложив начальнику о своём возвращении, Евгений Викторович поспешил в свою палатку. Там поспешно снял чужую одежду, которую ему дали, когда отряд Кедра вышел к своим, и, хотя комплект был новый, с ненавистью запихнул всё в мусорный пакет. Затем надел всё своё, отнёс барахло, навевающее неприятные воспоминания, на помойку и с радостью отправился в столовую, чтобы как следует поесть, а потом выспаться.
О том, что в пряжку его ремня вмонтирован маячок, Давыдкин даже не догадывался. Его же кураторы в вражеской стороны не могли даже представить, что старший лейтенант снимет с себя и выбросит всё вплоть до исподнего. Им казалось, ремень-то должен остаться при всех условиях. Плохо они знали характер замполита. Прежде, когда он работал в нефтегазовой отрасли, на вещах Евгений Викторович не экономил, поскольку те составляли важную часть его статуса. Потому он не мог позволить себе дешёвые тряпки с маркетплейсов, а одевался в столичных – московских и петербургских бутиках, чтобы выглядеть равным среди топ-менеджмента своего предприятия.
Теперь, правда, о сшитой на заказ форме можно было лишь мечтать, но всё же новенькая форма Давыдкина, купленная им во время сборов «на войну», выгодно отличалась от всего, что носили остальные, и даже подполковник Романцов. Не говоря уже о наручных часах. Нет, замполит не предпочитал швейцарские хронометры, они ему были без надобности. Среди людей его круга все давно носили технику с логотипом надкушенного яблока, – это означало принадлежность к высшему сословию.
Будь Давыдкин поумнее, он бы не считал всех вокруг себя такими уж недалёкими. И прежде всего старшину Пантюхова. Тот ещё в бытность свою соглядатаем у майора Прокопчука привык наблюдать и подмечать то, на что никто внимания не обращает. Это помогло санитару задуматься: как замполиту удалось так быстро вернуться из плена, куда он так торопился вместе с Грицко? В историю с бегством пленного, разумеется, Пантюхов не поверил, сам же видел, как эти двое сговаривались шёпотом убежать от отряда.
Когда санитар услышал из уст Давыдкина, пока тот рассказывал спецназовцам, как он гонялся за Грицко, то сразу понял: дело нечисто. Замполит не мог сам порешить пленного, уж тем более собственноручно. Пантюхов ни разу не видел, чтобы Евгений Викторович чистил или проверял свой автомат, он вообще, похоже, не знал, как им пользоваться. Никогда не доставал свой нож из рюкзака, а тут прямо как в боевиках: успел вытащить, да грамотно и чётко дважды поразить врага в самое сердце.
Обдумав всё это, Пантюхов сделал однозначный вывод: убийство Грицко было специально подстроено, чтобы вернуть замполита в отряд Кедра. И всё остальное, следовательно, случилось не просто так. Почему им дали уйти через болото, хотя имели все возможности уничтожить прямо на его берегу? Почему, когда спецы собирались навести ракету на мост, по ним ударила артиллерия? Да не по их расположению била, а рядом, словно задеть боялась. И потом всё выглядело так, словно их отгоняют, хотя могли бы накрыть.
Не будучи человеком глупым, санитар рассудил по-своему: вся эта история с возвращением Давыдкина шита белыми нитками. Его завербовали и вернули, а потом дали уйти вместе со спецназовцами. Ведь замполит наверняка выдал цель группы, притом сделал это добровольно: на лице ни синяка, ни царапины. Значит, его даже бить и пытать не пришлось, выложил сразу.
Будучи большим поклонником голливудских боевиков, санитар продолжил свои рассуждения и дошёл до предположения: тем, кто завербовал Давыдкина, надо обязательно знать, где он находится. Так, на всякий случай. «Выходит, у него должен быть следящий трекер», – решил Пантюхов и стал следить за Давыдкиным. Результатом наблюдений стал мешок с одеждой, выброшенный замполитом. Санитар утащил его к себе в укромное местечко на складе медикаментов, вскрыл и старательно прощупал, не будучи человеком брезгливым. Маячок обнаружился в пряжке.
Обрадованный открытием и тем, что был прав, старшина задумался: как быть дальше? Сдать Давыдкина особистам? Слишком опасно: они запросто могут решить, что Пантюхов тоже завербован, но испугался и решил соскочить, сдав компаньона по предательству. Тут же сразу всплывёт неприглядное прошлое старшины, его тёмные делишки, и результатом станет либо долгий срок, либо, что ещё страшнее, – возвращение на передовую.
Старшина решил пока ничего не предпринимать. Собрал всё в пакет и надёжно спрятал. Главное, у него теперь был железный фактор влияния на замполита. Если понадобится, его можно будет использовать, и Евгению Викторовичу деваться будет некуда.
***
Иду проведать Вежновца – нашего почти сброшенного с трона императора. Мне сообщили, что ему намного лучше, понемногу встаёт с койки и делает небольшие прогулки по палате, в коридор пока выходить опасается. Мне нужно поговорить с ним, чтобы выяснить, как всё-таки могу помочь в той ситуации, в которой он оказался из-за своего слишком бурного служебного рвения. В таких случаях всегда нужно помнить: начальство, если что пойдёт не так, умоет руки и выставит впереди себя козла отпущения.
Это с главврачом Вежновцом и случилось. Клизма выбрала место для площадки, а Иван Валерьевич вместо того, чтобы потребовать подтверждения от строителей, годится там грунт или нет, радостно повилял хвостом. Теперь без него запросто может оказаться. В лучшем случае, а в худшем… Не представляю, как он выживет в колонии-поселении среди настоящих преступников. С его-то характером и отношением к людям!
Вхожу в палату после стука, приветствую Вежновца. Он радостно мне улыбается:
– Элли! Как же я рад вас видеть! Думал, не придёте.
– Доброе утро. С чего вдруг такие мысли обо мне?
– Ну, как же… – Иван Валерьевич стыдливо отводит взгляд. – Я же столько неприятностей вам доставил.
Это что-то новенькое. Чтобы наш плешивый лидер неожиданно принялся страдать муками совести? С какого перепуга? Он тут же подтверждает мою догадку: виной всему был страх смерти.
– Я пока лежал здесь, много думал. Понял вдруг, что был таким… козлом!
Поднимаю удивлённо брови. Самобичевание?! У Вежновца?! Прямо сейчас, летом, не иначе как снег пойдёт. Где бы такое записать, в какой красной книге с бархатным переплётом? Редкость же невероятная! Пока ёрничаю мысленно, Иван Валерьевич продолжает:
– Да-да, и не спорьте. Хотя вы и не будете. Был, признаюсь. Но тут, на грани жизни и смерти, подумал вдруг: неужели, если вдруг меня не станет, то про меня станут говорить: «А, это тот самый Вежновец, который всем делал мозги и трепал нервы! Он был хороший кардиохирург, но как человек – полное…» Мне стало вдруг обидно. Я стольких людей спас, и ведь это всё забудут, останется в памяти коллег только то, как ужасно себя вёл с ними. С вами в том числе. Простите меня, Эллина Родионовна!
Он смотрит прямо в глаза, очень искренне, я мне ужасно не по себе. Таким Вежновца я видеть не привыкла.
– Бог простит, Иван Валерьевич, – отвечаю ему, присаживаясь на табурет. – Вы слышали, кого назначили исполнять ваши обязанности?
Лицо главврача темнеет.
– Слышал. Нору Мороз, – произносит с едва скрываемым отвращением.
– Вижу, вы знакомы.
– К сожалению, да. Лет пятнадцать тому назад имел я неосторожность сблизиться с этой… – он прочищает горло, чтобы в моём присутствии не произносить о женщине нечто нецензурное. Но факт уже очень интересный.
– Хотите сказать, вы состояли в отношениях?
– Да. Познакомились, когда я только начинал карьеру кардиохирурга, а она училась на первом году ординатуры. Пришла к нам в больницу на практику. Познакомились, то да сё. Закрутился роман, я любил её без памяти и думал, что это взаимно. Встречались так почти год, и вот однажды она явилась ко мне домой, я тогда жил в комнате в коммуналке и был беден, как церковная мышь, и сказала: «Ваня, я была от тебя беременна».
– Была?! Что значит была? – спрашиваю.
– То и значит, – отвечает. – Как узнала, сделала аборт.
– Но почему? Ведь мы же… – я запнулся, потому как думал, у нас любовь-морковь, мы собираемся пожениться в перспективе и всё такое. А тут она буквально выбила у меня почву из-под ног. Не то чтобы я собирался в ближайшее время стать отцом, просто не думал об этом. Но если бы узнал о беременности, то не согласился бы на такой поступок!
– Потому что за год отношений с тобой, Ваня, я поняла: ты бесперспективный. Так и будешь всю жизнь обитать в этой паршивой коммуналке, а закончишь кардиохирургом в свой задрипанной больнице. Я не хочу, чтобы мой ребёнок рос в таких условиях, потому решила строить карьеру сама. Дети мне сейчас не нужны.
– Но как же наша любовь, Нора? – спросил я.
Она усмехнулась.
– Прошла любовь, повяли помидоры, Ваня, – и ушла. Больше мы с ней не виделись, она перевелась в другую больницу, наши пути разошлись, и её судьбой я никогда не интересовался. Нарочно то есть. Так, слышал, что она стала жестокой карьеристкой и готова ради этого идти по головам. Когда узнал, кто будет вместо меня здесь, то… очень расстроился.
Вежновец печально замолчал, и теперь я думаю, как, оказывается, мало о нём знаю. У него в душе много лет назад случилась тяжёлая драма, вызванная уходом любимой женщины, которая его, по сути, жестоко предала и ещё убила их неродившегося малыша. Теперь понятно, отчего он с тех пор не связал себя ни с кем узами брака, почему так трепетно заботился о больном мальчике и даже его усыновил…
– Простите, Иван Валерьевич, не хотела бередить ваши старые раны… – говорю смущённо.
– Ничего, Эллина Родионовна, это всё уже давно позабыто и быльём поросло. Но ведь вы же не за тем пришли, чтобы про Нору узнать, да? Есть что-то другое? – и смотрит пристально.
Мне приходится отвечать. Сразу успокаиваю насчёт истории с Янтарём и генералом СК Боровиковым: никто дела о попытке дать взятку возбуждать не стал, воин прооперирован, проходит курс реабилитации. Средства я нашла, клинике тратиться не пришлось. Слушая это, Вежновец облегчённо выдыхает. Но, видя, что не ухожу, опять тревожится:
– Что-то ещё, да?
Киваю и напоминаю ему об истории с вертолётной площадкой. На этот раз уголовное дело заведено, его расследуют.
– Да вы и сами знаете, общались со следственными органами, – напоминаю Вежновцу.
Он поджимает губы, коротко кивает.
– Я думал, всё обойдётся. Там убыток-то смешной, да и не убыток это вовсе, площадка вполне рабочая. Подумаешь, в одном месте уголок обвалился. Так заделать можно, а раздули из этого…
– Да, но вы должны понимать: кто-то сверху давит на СК, чтобы расследование было доведено до суда, – говорю Ивану Валерьевичу и по его лицу вижу: он и сам всё прекрасно знает.
– Клизма, – буквально снимает с языка. – Это она мне мстит за то, что не стал сокращать ваше отделение. Да и не только за это, конечно. У нас с ней давно уже отношения испортились. Она ведь несколько раз требовала, чтобы я от вас избавился. Персонально. Мол, эту Печерскую надо убирать, из-за неё многие думают, что главное – пациенты, а не руководство.
– Странная логика.
– Типичная для чиновника от медицины, – отвечает Вежновец. – Они в комитете и выше все такие. Им главное, чтобы планы, программы, нацпроекты выполнялись. На бумаге, не на деле. Что люди от этого страдают, сокращается чисто медучреждений, врачей и медсестёр всё меньше, им же наплевать. Ну, формально нет, они говорят обратное, а на деле… Да вы и сами видите.
Ещё одно интересное открытие. Вежновец стал диссидентом. Или просто старается на меня произвести приятное впечатление? Странный он всё-таки. Многослойный слишком, как лук: до сути без слёз не доберёшься. Надолго ли его хватит? Да и с такими взглядами долго на месте главврача не усидишь, тут нужно быть политиком, притом явно без оппозиционных мыслей, высказываемых вслух. Слишком опасно.
– Спасибо вам, Элли, что навестили. Надеюсь, ещё увидимся, – говорит Иван Валерьевич, давая понять, что разговор подошёл к концу.
Встаю, прощаюсь, ухожу со сложным чувством. Он вроде бы идёт на поправку, но что-то не вижу в глазах готовности вернуться на законное место. Неужели Норы Мороз боится? Или Клизмы? Или я чего-то не знаю?
***
– Как там… Лёха? – спрашивает тяжело раненый в голову боец, медленно моргая и с трудом шевеля сухими губами. – Лёха! Брат! – он повышает голос и тут же теряет сознание.
Военврач Соболев быстро осматривает его и делает знак санитарам, чтобы срочно везли в операционную. Тут же из побитого осколками грузовика, который каким-то чудом сюда добрался и сразу заглох, едва остановившись у приёмного покоя, выносят второго бойца. Дмитрий наклоняется, слушает: дыхания нет, сердце не бьётся. Судя по другим характерным признакам, здесь медицинская помощь уже не требуется.
– Двухсотый, – сухо констатирует хирург.
Погибшего уносят, а доктор Соболев спешит, чтобы спасти жизнь первому. Судя по характеру ранения, здесь бы пригодились нейрохирург, аппарат МРТ и много другого оборудования. Но в условиях прифронтового госпиталя главное – стабилизировать пациента так, чтобы он сумел добраться до глубокого тыла, и лучше всего – до какого-нибудь столичного военного медучреждения, где есть всё необходимое.
Дмитрий быстро прошёл приёмное отделение, оказавшись в предоперационной, стал мыться. Спустя несколько минут был уже в операционной. Здесь всё приготовили к срочному хирургическому вмешательству. Военврач подумал, что шансы спасти бойца очень невелики – если задет мозг, то… Но всё равно приступил к работе.
Операционная – прохладная, воздух сухой, стерильный. Яркий свет рефлекторов слепит. Соболев надел перчатки, бросил взгляд на пациента. Лицо – бледное до серого, губы синеватые. Поверхностное, неритмичное дыхание. Над виском аккуратная черная точка. Выходного отверстия нет. Сквозное повреждение исключено. Внутричерепное проникающее ранение. Только операция.
– Давление?
– Сто шестьдесят на сто. Снижается, – отозвалась медсестра, сверяясь с данными кардиомонитора.
– Доступ в обе вены. Инфузия – максимальная, – коротко скомандовал Соболев. – Готовьте осмотическое и противоотёчное.
Пациент подключён к аппарату ИВЛ. Мониторы следят за ритмом, сатурацией, давлением. Пульс нестабильный. Хирург приблизился, оценил состояние раны. Разрез, отслаивание мягких тканей. Надкостница – аккуратно, крючками в стороны. Под ними – повреждённая височная кость. Трещины, фрагменты. Под ними – тень.
– Щуп.
Тонкий зонд лёг в руку. Соболев ввёл его осторожно, чувствуя сопротивление – чужеродное тело. По данным рентгенографии, пуля застряла в костной массе, не достигнув мозга. Микрометр – и была бы перфорация оболочек. Сейчас шанс есть. Военврач заменил инструмент, расширил просвет. Работа – ювелирная. Микродвижения, работа под увеличением. В глубине – тёмный блеск. Металл.
– Пинцет.
Медсестра подала инструмент. Первая попытка – соскальзывает. Вторая – мимо. Третья – зацеп.
– Держится... – шепнул Дмитрий. – Тяну.
Медленно, без резких движений. Металл упирается в край дефекта, будто прирос. Врач сместил угол захвата и потянул ещё.
– Пошла.
Глухой звон – на лоток упала тёмная, деформированная пуля. В ране – всплеск крови.
– Коагуляция.
Запах жжёного белка. Один сосуд, второй. Работа точная, бесшумная. Доктор Соболев прижёг всё, что могло стать источником гематомы или вторичного кровотечения.
– Ввели? – спросил коллегу.
– Да, – ответила она.
– Хорошо. Ставим дренаж, герметично. И повязку – под давлением.
Соболев отступил от стола. Снял перчатки. Руки дрожали – отходил адреналин. Лоб в поту, поясница затекла. Очередной бой пока выигран. На кардиомониторе – аритмия, слабый пульс. Шансы есть. Небольшие, но всё-таки лучше, чем у того, второго, отправленного в патанатомическую палатку.
– Лёха... – шепнул боец, почти не шевеля губами.
Соболев замер. Может, остаточная реакция. Может – слышит. Но ведь ему же ввели наркоз? Хотя… есть люди, на которых не всё действует и не сразу.
– Живи, воин, – тихо сказал Дмитрий.