Автор Дарья Десса
Глава 34
Вечером, покидая клинику, вижу, как Александра Фёдоровна Романовна стоит около своей машины, – у неё старенькая японская малолитражка, – и аккуратно укладывает в неё коробку и пытается ещё пристроить в багажник три горшка с её любимыми фиалками. Не понимая, что происходит, иду к ней поинтересоваться.
– Добрый вечер, – здороваюсь с секретарём главного врача.
– Здравствуйте, Эллина Родионовна, – кисло улыбается Романова. – Что ж, на этом, видимо, мы с вами и попрощаемся.
– Что случилось? Вы переезжаете?
– Нет, ухожу, – отвечает Александра Фёдоровна. – Меня, знаете ли, сегодня уволили. Не по статье. Но в безапелляционной форме предложили написать заявление по собственному желанию.
– Кто?!
– Нора Леонидовна Мороз, новый главврач клиники, кто же ещё. Сказала, что ей такие «застарелые и неконкурентоспособные кадры не нужны», – Романова при этом горько усмехается. Как же я её понимаю! Это мало того, что грубое оскорбление, так ещё и несправедливость большая: Александра Фёдоровна прекрасный профессионал, на которой весь документооборот главврача держался. – В общем, я после такого решила не задерживаться. Слава Богу, с моим опытом работы найду себе другое место. Вероятно, менее денежное, но и менее хлопотное уж точно.
Она закрывает багажник машины, погружая фиалки в темноту. Рядом с ними примостилась картонная коробка с несколькими безделушками, парой благодарственный писем и почётной грамотой. Всё это висело за спиной Романовой на её рабочем месте.
– Ничего не понимаю, – мотаю головой, словно меня по ней кулаком стукнули. – Но кто же тогда будет на вашем месте?
Александра Фёдоровна пожимает плечами.
– Какая-то новенькая, смазливая девица. Мороз потребовала, чтобы я ввела её в курс дела, но делать этого я, естественно, не стала и отказалась. Тогда Нора Леонидовна заявила мне «Чтобы я вас тут больше не видела».
– Вот хамка… – вырывается у меня.
– Так что, – игнорируя мои слова, вздыхает Романова, – давайте, Эллина Родионовна, прощаться.
– Постойте. Так Мороз вам даже не предложила другую вакансию?
– Нет. Сказала, что в моих услугах клиника имени Земского больше не нуждается.
Поджимаю губы. Вот же какая дрянь эта Нора Леонидовна! Так расправиться с заслуженным человеком. Да ещё в такой отвратительной форме. Она кем себя возомнила? Хозяйкой усадьбы с крепостными? Возникает сильное желание пойти сейчас же к ней и в глаза высказать, всё что думают об этом отвратительном поступке. Но нельзя. После драки кулаками не машут. Тут же в голове рождается одна идея.
– Даже не подумаю вас просто так отпускать, – отвечаю тут же. – Насколько ценен для клиники каждый хороший медработник, настолько и вы, как знаток документооборота. В нашей сфере это едва ли не половина успеха. Представляю, из скольких критических ситуаций вы при Вежновце сумели выбраться целой и невредимой.
– Вы себе даже не представляете, – улыбается Александра Фёдоровна.
Ещё я прекрасно помню о том, какую неоценимую услугу она оказывала мне (пусть и в качестве платы за спасение своего сына, но всё же), будучи ценным источником информации обо всём, что творится в руководстве клиники. Потому было бы идеально всё-таки оставить её у нас, но сразу ничего в голову не приходит, потому говорю Романовой, чтобы она не отчаивалась:
– Я обязательно для вас что-нибудь придумаю.
– Спасибо, – отвечает она без особой надежды в голосе.
Обещаю ей позвонить, как только станет что-нибудь известно, и потом расстаёмся.
Мне становится вдруг понятно, что Гранин был прав: наша «новая метла» не просто метёт по-новому. Она делает это жёсткой рукой, грубо избавляясь от всех неугодных. Или просто от тех, кто ей внешне не нравится. Более отвратительной кадровой политики встретить трудно. Разве что Нора Леонидовна станет тех, кто ей не угодил, отправлять за решётку. Слава Богу, нет у неё таких возможностей.
С такими мыслями иду к машине, но судьба в этот момент делает неожиданный поворот: на телефон поступает звонок из приёмной главврача. Неприятный, преисполненный пафоса и напыщенности высокий женский голосок мне говорит, чтобы я срочно явилась к Норе Леонидовне. Именно так: «срочно» и «явилась». Внутри всё закипает. Никто и никогда не смел прежде обращаться ко мне подобным образом.
Бросаю короткое «Иду», попутно глядя на часы. Рабочий день закончился десять минут назад. Дома меня ждут Роза Гавриловна с Олюшкой. Жаль, что Ниночка недавно уехала, без неё немного грустно, им с моей дочерью было весело, и снова возникает шальное предположение: «Уж не подарить ли ей братика или сестрёнку?»
Захожу в приёмную главврача, там сидит намалёванная фифа с накладными ресницами и ногтями, с распухшими от «инъекций красоты» (кто их так назвал, должен получить сто уколов в язык) губами, обесцвеченными волосами и явно силиконовым бюстом.
– Вас ожидают, – полупрезрительно говорит фифа, даже не глядя на меня.
В приёмной стоит ядрёный аромат её духов. Ими она, похоже, из лейки себя поливает.
Захожу в кабинет главврача, Мороз приветствует и сразу:
– Доктор Печерская, что вам известно о незаконной деятельности доктора Вежновца?
***
Майор Кедр повёл свою группу чуть дальше, чтобы обойти мост через Оскол с другой стороны. Оставаться неподалёку от места, куда вернулся замполит Давыдкин, опытный спецназовец посчитал слишком ненадёжным. У него не было до сих пор уверенности, что старший лейтенант не успел за время отсутствия побывать в плену и плотно там пообщаться с вражеской контрразведкой. Потому Евгения Викторовича члены отряда в свои планы не посвящали, в его присутствии постарались ни о чём не говорить, и вскоре замполит вместе с санитаром оказались словно в вакууме. Все их видели и слышали, но с ними никто не общался.
Поначалу Давыдкина это раздражало, потом он решил, что так даже будет лучше. Всё как в поговорке «меньше знаешь – лучше спишь». О том, что ни один профессиональный журналист или пропагандист не должен так себя вести, замполит даже не задумывался. Единственное, что он всегда умел лучше других, – это приспосабливаться, мимикрировать. Чем теперь и занимался, стараясь делать вид, будто его тут вообще нет.
Спецназовцам это также было на руку. Они обошли стороной мост, приблизившись к нему теперь не с юга, как прежде, а с севера. Но они не знали, что замполит Давыдкин не просто так был заброшен обратно в их отряд. В пряжку ремня ему вмонтировали маячок, сообщающий о местоположении офицера. Вражеской стороне даже не потребовалось использовать дроны для наблюдения за отрядом Кедра. Они прекрасно были осведомлены о том, где она находится.
В тот самый момент, когда бойцы майора стали наводить лазерный целеуказатель на мост, наконец найдя удобное место для наблюдения, по ним ударила вражеская артиллерия. Она била не по самой группе, чтобы ненароком не задеть Давыдкина, но так близко, чтобы спецназовцам стало понятно: противник знает об их присутствии и вот-вот собирается напасть.
Снаряды ложились всё ближе, бойцам пришлось уткнуться в землю и попрятаться в складках местности, чтобы не быть посечёнными осколками. Обстрел продолжался около получаса. Когда всё стихло, Кедр приказал сдвинуться на другое место и возобновить работу по мосту. Но не прошло и минуты, как опять загремели тяжёлые разрывы, а потом со стороны водного сооружения в сторону отряда выдвинулись солдаты противника численностью до роты. Они шли уверенно, и майор сделал неприятный вывод: его группа раскрыта, надо срочно отступать.
Двигаться пришлось поспешно, чтобы не оказаться в окружении. Из спецназовцев в плен сдаваться никто не собирался. В какой-то момент авангард сообщил, что они дошли до топкого болота, и либо придётся через него переправляться, не зная брода, либо…
– Ищи путь, мы прикроем, – сказал, как отрезал, Кедр и приказал остальным занять оборону в лесу, не подпуская противника, чтобы дать возможность разведке нащупать путь для отступления. В это время Давыдкин с Пантюховым улеглись возле самой воды, ощущая её гнилостный запах, и в грядущем бою участвовать не собирались.
– Ну-ка, взяли оружие и заняли левый фланг, вон там, – прорычал на них Кедр.
– Послушайте, господин майор… – начал было замполит, но майор демонстративно потянулся к кобуре, и лежащему около болота старшему лейтенанту стало ясно: или придётся приказ выполнять, или никто его в этой гнили никогда не отыщет.
– Пойдёмте, Евгений Викторович, – санитар потянул начальство за рукав.
Они отошли на пару десятков шагов, залегли, положив автоматы рядом. Давыдкину стало страшно до жути. Он вдруг впервые осознал, что те, идущие на них с оружием наготове, наверняка ничего не знают о его работе на их армию. Запросто могут убить, пулей или гранату бросить, и в лучшем случае наповал, а в худшем что? Тяжёлое ранение, инвалидность? Давыдкин за то недолгое время, что проработал в госпитале, таких ужасов насмотрелся, когда выгружали раненых, что некоторое время даже пришлось снотворное принимать, пока психика не адаптировалась.
Он вжался в кустах в нервный комок. Лежащий рядом Пантюхов это заметил, но сделал вид, что поведение командира ему кажется привычным. Мол, кому же не страшно, если бой вот-вот начнётся?
Первая автоматная очередь хлестнула где-то справа и впереди, замполит дёрнулся от ужаса, скрючившись в позе эмбриона. Сразу за этим выстрели загрохотали с трёх сторон, пули засвистели над головами, вонзаясь куда попало. Полетели щепки с деревьев, отстреленные ветки, зачавкала сталь, с шипением вонзаясь в землю, заплюхало со стороны болота, куда попадали вражеские очереди. Противник попёр недуром, стараясь уничтожить группу.
Пантюхов вдруг очень ясно осознал: если они не станут сопротивляться, враг пройдёт через них и окажется в тылу группы. Он вскинул автомат и начал посылать в сторону, откуда двигались, прикрываясь деревьями, солдаты противника, одну короткую очередь за другой. Перемещался туда-сюда по небольшому пространству, стараясь, чтобы не приметили.
В какой-то момент санитар не выдержал:
– Евгений Викторович! Стреляйте!
Давыдкин посмотрел на него широко распахнутыми глазами, в его взгляде плескался ужас.
– Стреляйте, оба тут поляжем! – крикнул старшина, перекатываясь по земле.
Замполиту очень хотелось крикнуть наступавшим: «Я здесь! Я же свой! Не стреляйте!», но осознание того, что может последовать за таким признанием, пугало ещё сильнее. Потому, когда Пантюхов не выдержал и рявкнул на Давыдкина нецензурно, тот поспешно схватил автомат, навёл его куда-то в сторону и стал стрелять, поводя стволом и крепко зажмурившись. Оружие упруго дёргалось в его руках, больно ударяя прикладом в плечо, но замполит не останавливался, пока патроны не кончились.
Когда автомат замолк, Евгений Викторович непонимающе на него уставился. В чём дело? Дальше что? На его счастье, рядом оказался Пантюхов. Быстро сменил магазин и сунул автомат в руки начальства, потом быстро отполз и продолжил поливать огнём врагов.
– Санитар! – вдруг послышалось неподалёку.
Пантюхов кинулся на голос. Оказалось, что зацепило Шторма. Тот лежал в низинке, был очень бледен и тяжело дышал. Санитар осмотрел бойца. Оказалось, пуля попала ему в правый бок, аккурат в часть тела, неприкрытую бронежилетом. Поняв, что медлить нельзя, старшина сделал раненому противошоковый и обезболивающий уколы, наложил на кровоточащую рану стерильную повязку. Пока возился, Шторм только скрипел зубами от боли. Когда процедуры были окончены, попробовал подняться, но пуля, видимо, застряла глубоко внутри, и спецназовец так и не смог подняться. Чертыхнувшись от досады, что не может вернуться в бой и помочь товарищам, остался лежать.
Спустя десять минут вернулись разведчики и доложили, что нашли проход. Идти по нему трудно и опасно, двигаться нужно след в след, но зато есть шанс оторваться от противника. Выслушав их, Кедр приказал уходить.
– Командир, я останусь, прикрою, – сказал Шторм.
Все посмотрели на него, понимая: это означает добровольную гибель.
– Если что, в плен не сдамся, – добавил раненый.
Пантюхов, глядя на него, догадался о причине столь сильной бледности. Скорее всего, пуля повредила спецназовцу печень. Если в течение двух часов не добраться до госпиталя, он погибнет. Нужно срочное переливание крови, а в этих условиях как его организовать?
– Чёрта с два, – ответил Кедр. – Мы своих не бросаем, – он подошёл к Шторму, взвалил его себе на плечи, вызывав тяжёлый стон из горла раненого, и поволок к месту, где начиналась спасительная тропинка.
Группа, отстреливаясь, начала отходить. Заметив это, Давыдкин тут же кинулся к остальным, оказавшись сразу за Кедром, и старательно шёл теперь, стараясь ступать туда же, куда и майор. Враг продолжал наседать, но его пока сдерживали трое бойцов. Когда остальной отряд преодолел небольшое, метров в сто, расстояние до ближайшего крошечного островка посреди болота, где можно было укрыться среди высокой травы, прикрывающие покинули свои позиции, забросав наступающих гранатами, и ушли в топь.
Пока противник сообразил, что спецназовцы отошли, прошло минут двадцать. Этого времени хватило, чтобы группа скрылась из вида. Когда враг бросился к болоту, впереди никого не было, – только топь с квакающими лягушками. Постояли, посмотрели, обругали всё и вся и неспешно двинулись обратно, – докладывать, что группу упустили. Ни Кедр, ни его подчинённые, ни замполит с санитаром не знали, что всё это был спектакль. Никто не собирался уничтожать группу диверсантов. Был получен приказ отогнать её от моста, никого не убивать. То, что Шторм словил пулю, – это была для него трагическая случайность. Когда все перебрались на островок, оказалось, что легко ранены ещё четверо. Пантюхов оказал им первую помощь.
***
– Не понимаю, о чём вы говорите, Нора Леонидовна, – отвечаю и.о. главврача немного нервно, поскольку такой вопрос ставит меня в тупик. Кто я такая, чтобы знать о делах Вежновца? Слышала, он весьма фривольно обращался с казной клиники, по-видимому порой считая её собственным карманом. Но насколько глубоко запускал туда лапки, мне было неведомо. Иван Валерьевич, очевидно, всегда работал по принципу «невозможно жить у воды и не иметь мокрыми руки». Однако моё ли дело соваться в финансовые вопросы?
– О том, что ваш бывший главный врач… – начинает она, но я перебиваю:
– Насколько мне известно, доктор Вежновец идёт на поправку, а это значит, в перспективе, его возвращение на рабочее место.
Мороз смотрит на меня с прищуром стальных глаз.
– Вернёмся к теме беседы. Вам известно, что на средства клиники на её территории была построена взлётно-посадочная площадка для вертолётов санавиации?
– Да, известно, – отвечаю. – Мы все поддержали этот проект, он действительно нужен. Порой случается, что необходимо принять сразу два вертолёта, а площадка прежде у нас была только одна, на крыше, и не всегда…
– Я знаю об этом, – обрывает меня Мороз. – Но известно ли вам, что площадка эта построена с множеством нарушений финансовой и технической документации?
– Неизвестно, – отвечаю, глядя ей в глаза. – Я врач, а не инженер-строитель. С чего вы вообще решили, будто…
– С того, – опять перебивает, – что ходят слухи, будто у вас с Иваном Валерьевичем тесные дружеские отношения, – в подтексте звучит «вы любовники».
– Не нужно верить всяким глупым домыслам, Нора Леонидовна. Вам, как руководителю, это не к лицу, – заявляю ей и встаю, давая понять: больше общаться не имею желания.
– Что ж, Эллина Родионовна, – говорит она холодно. – Увидимся.
Выхожу из её кабинета, останавливаюсь напротив секретарши. Она смотрит на меня всё так же, как солдат на вошь.
– Слушаю вас.
– Нет, девочка. Это ты меня послушай, – говорю тихо, но очень отчётливо. – Ещё раз обратишься ко мне столь хамским образом, как сделала до этого, и твои дни здесь будут сочтены.
Она смотрит на меня, ухмыляется:
– Идите, куда шли, доктор Печерская.
Сжимаю челюсти. Хорошо, я запомню. Ненавижу хамов.