Автор Дарья Десса
Глава 33
Сегодня у Янтаря – один из самых важных дней в его жизни. Прошло почти три месяца после сложнейшей нейроофтальмологической операции, проведённой на грани возможного: осколочные поражения глазниц, множественные повреждения зрительных нервов и роговичные абразии требовали не только высокой квалификации хирургов, но и тонкого подхода к последующей реабилитации.
Саша пережил несколько этапов реконструктивно-пластических вмешательств, включая энуклеацию мельчайших фрагментов металла, которые были практически не видны даже при использовании современного оборудования с высоким разрешением – таких как многоядерный МРТ и УЗИ высокочастотного диапазона. Врачи провели ювелирную малоинвазивную операцию, иссекая ткани послойно под микроскопом, чтобы удалить каждый опасный элемент без дополнительного повреждения структур глазного яблока.
После операции пациенту наложили плотную повязку с использованием гипоаллергенных материалов и антисептической пропитки, которую регулярно меняли в условиях стерильного перевязочного кабинета. Каждый раз врач предупреждал: «Не пытайтесь открывать веки, будет очень больно, и это опасно. Нужно подождать ещё». Эти слова стали для Саши своего рода мантрой выживания. Как истинный военный, он строго соблюдал все указания медиков, ни разу не проявив нетерпения и не показывая страха перед неизвестностью. Но за этим внешним спокойствием скрывалась буря чувств, о которой никто, кроме него самого, не догадывался.
Никто, кроме меня. Сама не понимаю, но я это ощущаю. Шестое то чувство или седьмое… кто знает?
Сейчас я направляюсь на офтальмологический этаж, где уже ждёт Илья Ильич Крыжовников – главный специалист клиники по восстановлению зрительных функций после травм. Мы вместе идём к палате пациента. Когда заходим, Саша уже сидит на кровати, напряжённый, будто перед боевым заданием. Его пальцы судорожно мнут край одеяла, дыхание поверхностное, ритм сердца, кажется, можно услышать безо всякого стетоскопа.
– Здравствуй, Янтарь, – говорю ему, стараясь звучать уверенно и мягко.
Он медленно поворачивает голову в нашу сторону, вслушивается в голоса, пытаясь определить, кто здесь.
– Эллина Родионовна? – произносит немного неуверенно, но с надеждой в интонации.
– Так точно, боец, – отвечаю я, чуть подыгрывая его военной привычке. – Мы к тебе с доктором Крыжовниковым и хорошими новостями. Ну, наверное, ты и сам догадываешься, зачем пришли.
– Доброе утро, Илья Ильич, – здоровается он со своим лечащим врачом. – Догадываюсь.
– Здравствуй, Саша. Ну что, готов?
– Не знаю… – шепчет парень, и его голос чуточку дрожит. – Вроде бы да… но так страшно, честное слово. За ленточкой так не боялся, как теперь…
– Держись, всё будет хорошо, – говорит Крыжовников, и в его голосе звучит уверенность, которая начинает передаваться и мне. И действительно – почему должно быть иначе? Его команда провела масштабную работу: удалили микроскопические осколки, восстановили целостность переднего отрезка глаза, применяли имплантаты из биосовместимых материалов, чтобы стабилизировать внутриглазное давление и предотвратить развитие вторичной глаукомы. Ещё продолжается консервативное лечение с применением антибиотиков широкого спектра действия и противовоспалительных препаратов, но самое опасное позади.
Крыжовников аккуратно начинает снимать повязку. Он делает это медленно, с профессиональной осторожностью, чтобы не вызвать лишнего напряжения в лицевых мышцах пациента. После долгого периода полной темноты внезапное воздействие света может спровоцировать фотофобию и болевой синдром. В палате окна затянуты плотными шторами, но солнечный день за стенами клиники, – Питерская погода сегодня на редкость хороша, – даёт о себе знать через щели, и этот естественный свет может быть слишком интенсивным для восприятия.
Наконец, последние ватные диски убраны. Теперь Саша сидит с закрытыми глазами, напряжённый, будто перед прыжком в воду с большой высоты.
– Саша, потихоньку, на первой скорости, – говорит врач.
Пациент не двигается. Только лёгкий вздох вырывается из его груди.
– Чего же ты, боец?
– П-простите… б-боюсь… немного…
Я подхожу к нему, сажусь рядом, беру за руку.
– Саша, не волнуйся. Ты справишься, – говорю с материнской добротой.
Его веки дрогнули. Под ними заметно движение глазных яблок, свидетельствующее о сохранности двигательной функции окружающих их мышц. Медленно, осторожно, веки приподнимаются на миллиметр, затем на два… до трети – и снова закрываются. Саша зажмуривается, и я вижу, как из-под ресниц вытекают две крупные слёзы.
– Что такое? – обеспокоенно спрашивает врач. – Болит? Ничего не видишь?
– Там… светло… – шепчет Янтарь, крепче сжимая мою руку.
– Это же прекрасно, Саша! – улыбаюсь я. – Чуточку смелее, воин!
После нескольких попыток пациент наконец открывает глаза полностью. Он щурится, моргает, пытаясь сфокусироваться. По щекам катятся новые солёные капли – реакция слёзной железы на первые лучи света, усиленная повышенной чувствительностью роговицы. Я протягиваю ему платок, он осторожно промокает лицо, продолжая рассматривать нас с Крыжовниковым. Поворачивает голову в мою сторону – зрительная аккомодация ещё несовершенна, фокусировка происходит медленно, но это уже не имеет значения.
– Я вас… вижу, доктор! – произносит он с благоговейным восторгом. – И вас тоже! – добавляет, когда взгляд наконец задерживается на моём лице.
Мы оба – и я, и Илья Ильич – облегчённо выдыхаем. Получилось. Это победа. Да, предстоит ещё курс реабилитации, возможно, назначение нейростимуляторов, лекарств для улучшения метаболизма сетчатки, и, конечно, аппаратное восстановление зрительных функций. Но если он видит – значит, всё не зря.
На радостях я наклоняюсь и целую Сашу в щёку:
– Молодец! Так держать!
Он краснеет, улыбается до ушей:
– Спасибо…
Оставляю их с врачом. Теперь они будут обсуждать дальнейший план лечения. А я спускаюсь вниз, но лифт останавливается на административном этаже. Входит Никита Гранин. Он усмехается, как всегда, самодовольно, окутанный французским парфюмом, одетый в сшитый по заказу халат.
– Элли, – тихо говорит он, – новая главврач – катастрофа. Малюта Скуратов по сравнению с ней – просто школьник.
Молчу. Его слова могут быть провокацией.
– Но ты не бойся. Помни: среди руководства у тебя есть надёжный и всегда верный тебе защитник.
Лифт останавливается. Я выхожу, не вымолвив ни слова. В голове лишь одна мысль: «Да, очень надёжный защитник. Особенно если помнишь, как ты обещал забрать у меня опеку над дочерью. А уж про верность и говорить не стоит». Но это всё равно не испортит настроение. «Янтарь прозрел», – звучит даже немного забавно, и я представляю сверкающий на солнце, переливающийся всеми оттенками жёлтого и оранжевого крупный настоящий камень, в который тысячелетия назад превратилась большущая капля ароматной древесной смолы.
***
Покрытый липким холодным потом, с трясущимися руками и вытаращив глаза, замполит Давыдкин стоял на гнущихся от ужаса ногах. Перевёл взгляд на свою правую ладонь и разжал пальцы. Оттуда в траву выпал окровавленный армейский нож. Потом снова уставился на то, что было прямо перед ним: тело Грицко. Тот ещё подёргался немного, закатил глаза и застыл.
Несколько раз нервно сглотнув, пытаясь избавиться от кома в горле, Евгений Викторович закачался, сделал шаг к стоящей рядом берёзе и сполз по ней на землю. Уселся и начал машинально оттирать пальцы, на которых уже начала подсыхать алая вязкая жидкость. Его разум по-прежнему отказывался воспринимать случившееся. Он такого никак не ожидал, даже не предвидел и не мог, поскольку… ну разве могло ему прийти в голову подобное, когда его повели сюда, в лес, откуда он сбежал чуть менее суток назад, спасаясь от отряда Кедра?
Офицеры вражеской контрразведки сказали ему ещё там, в Березлянке, что его вор возвращение обратно, «на русскую сторону» будет обставлено органично. Никто даже не подумает, будто старший лейтенант Давыдкин сначала дезертировал из рядов своей армии, а затем оказался в плену и был завербован. Замполит попытался узнать, каким же образом его новые «покровители» собираются всё обставить (покровителями они стали, когда пообещали за каждую порцию персональных данных российских военных переводить на его счёт в иностранном банке сумму в евро с тремя нулями), те резко пресекли эту попытку. Мол, увидите всё сами, пан Давыдкин.
Теперь он сидел, смотрел перед собой и даже начал нервно икать, не веря собственным глазам. Всё случилось слишком быстро. Чрезвычайно даже. До этого места в лесу, соблюдая все меры предосторожности, – с воздуха ситуацию контролировали целых три дрона, – вела группа вражеских бойцов. Не теробороновцы, которые выглядели, словно банда батьки Махно, а суровые, хорошо экипированные в НАТОвскую форму спецы. С ними шагал и Грицко, которому было сказано при Давыдкине: «Покажешь то место, откуда сбежали».
Когда дошли, и бывший пленный, осмотревшись, не слишком уверенно произнёс:
– Ну вот, кажись, тут был их лагерь, – к нему подошёл один из громил, а дальше случилось невообразимое: он вытащил нож и ударил Грицко в область сердца. Причём сделал это дважды, опустил тело на землю и тут же сунул оружие в руку Давыдкина со словами:
– Держи!
Замполит взял клинок и замер с ним в ужасе, а вражеские спецы тем временем быстро покинули полянку и растворились в зарослях.
Теперь Давыдкин остался совершенно один. Трясущимися руками он наконец сумел дотянуться до своего рюкзака, – все вещи перед походом сюда ему вернулся, – достал флягу и, стуча зубами по посудине, сделал несколько глотков. Потом постарался встать, но тут же вспомнил, что надо делать, как инструктировали: поднять автомат дать несколько коротких очередей. Это привлечёт внимание группы Кедра, которая, как выяснили вражеские наблюдатели посредством беспилотников, находятся отсюда всего в полутора километрах, – готовятся навести ракету на мост. Расчёт вражеских контрразведчиков был прост: стрельба в их тылу вспугнёт спецназовцев. Они обязательно захотят проверить, что там происходит, прежде чем выполнить задание.
Так и получилось. К Давыдкину, дрожащему от вечерней прохлады и ужаса того, что теперь его станут считать убийцей, как стемнело, выдвинулись Дрозд и Шторм. Они обнаружили замполита и нимало удивились этому. Пока второй контролировал периметр, второй осмотрел Грицко, поднял нож, обтёр об траву и сунул замполиту. Тот скривился, но взял оружие и пихнул в рюкзак.
– Ты его? – спросил Дрозд.
Евгений Викторович отрывисто кивнул.
Спецназовец прищурился. Глянул на грязные от крови и засохшей крови ладони замполита. Тот предусмотрительно мыть их не стал: воду пожалел и понял, – сработает в его пользу, как доказательство.
– Думали, ты с ним удрал, – предположил Шторм.
Давыдкин бросил на спецназовца полный презрения взгляд:
– Вот только не надо меня выставлять дезертиром! – воскликнул он. – Я в армии недавно, конечно, но нашей великой Родине никогда не изменял!
Шторм и Дрозд переглянулись. В глазах читалась лёгкая растерянность. В любом случае, они выяснили ситуацию. Вернее, почти.
– Зачем стрелял? – спросил первый замполита.
– Расскажу вашему командиру, – безапелляционно произнёс Давыдкин, нисколько не сомневаясь, что после увиденного эти двое его не задвухсотят, офицер всё-таки, а поведут к своим, чтобы разобраться.
Бойцы снова переглянулись. Дрозд, который был у них за старшего, коротко кивнул и первым двинулся в чащу леса. Замполит, подхватив рюкзак и привычно забросив автомат за спину, поплёлся следом, замыкал группу Шторм.
– Ну почему к нашему берегу пристаёт всякое… – грубо выразился Кедр, когда увидел, кого к нему привели подчинённые.
Чуть в стороне старшина Пантюхов широко распахнул глаза и приоткрыл рот, – никак не ожидал увидеть здесь своего командира. Он давно уже списал его со счетов, решив, что старший лейтенант добровольно сдался врагам в плен, ну а раз такое дело, о нём лучше не вспоминать, – себе дороже обойдётся. Теперь же, глядя на Евгения Викторовича, искренне не мог понять, зачем тот вернулся. А главное – почему один? Где Грицко, за которым замполит так послушно пошёл сутки назад?
Кедр приказал Давыдкину оставаться рядом со Штормом. Вроде как под охраной. Сам отошёл в сторонку и расспросил Дрозда, что они с напарником увидели. Тот доложил. Майор покивал, отпустил его и приказал подозвать замполита.
– Я требую объяснений, товарищ старший лейтенант, – сказал сухо, когда тот явился.
– Вообще-то вы не мой командир, и я перед вами отчитываться не обязан, – запальчиво ответил Давыдкин.
– Верно, не твой, – сказал негромко Кедр. – Но мне ничего не стоит прямо здесь и сейчас отправить тебя на тот свет, и никто из моих бойцов не выдаст. Скажем, – пуля снайпера. Идёт?
– Не нужно мне угрожать, господин майор, – надменно произнёс Давыдкин, но почувствовал, что от командира спецназа исходит реальная угроза, не словесная и мнимая, потому прочистил горло. – Ночью, когда все спали, Грицко убежал. Не знаю, как ему удалось освободиться, но я оказался единственным, кто это заметил. Бросился за ним. Вёл почти до самой деревни, куда он так стремился, – Березлянки. Удалось догнать буквально в полукилометре. Сбил с ног, повёл обратно. Я подумал, что если он до своих доберётся, то нас выдаст, и тогда всё, конец. Думал, быстро дойдём, но там были дроны, пришлось в кустах отлёживаться. К ночи пошли обратно, в лесу он воспользовался тем, что я положил автомат рядом, схватил его. Я кинулся на него, он стрелять. Ну, пришлось вытащить нож, и… – Давыдкин скривился от отвращения, вспомнив, что ему пришлось увидеть.
Майор Кедр слушал молча, ничего не говоря. Слова замполита в той части, где говорилось о мёртвом вражеском солдате Грицко, подтверждались тем, что увидела группа Дрозда. Но всё остальное вызывало большие сомнения. Спецназовец подумал и о возможной вербовке Давыдкина. Однако на сей счёт были сомнения: он не выглядел, как тот, кого насильно пытались склонить на свою сторону. Это первое. Второе. Если дал себя завербовать, то значит и его, Кедра группу должен был сдать с потрохами. Но вокруг было тихо, на мосту, за которым они тщательно наблюдали, не заметно усиления охраны.
Значит, замполит, скорее всего, не предавал. «Да и что он может знать? – задумался майор. – Диагнозы больных? Так не врач, а трепло по воспитательной работе. Личные данные офицеров? Но не настолько уж ценный кадр, чтобы с ним возиться. Вот если б штабной был, другое дело». Кедр рассудил, что главное выполнить задачу. Давыдкин останется с группой. «Пусть им контрразведка занимается», – решил Кедр.
Пока он думал, замполит лежал в траве рядом с санитаром.
– Что, Пантюхов, крест на мне поставил? – насмешливо спросил Давыдкин.
– Зачем вы так, Евгений Викторович. Я всегда к вам со всем уважением, вы же знаете. Наоборот, они когда ко мне утром рванули: «Где твой старлей?! Сдаваться побежал?!», сразу сказал, что вы не такой, что вы наш, настоящий русский офицер».
– Ну-ну, – недоверчиво пробурчал Давыдкин. Уж он-то знал цену словам старшины. Успел, прежде чем приблизить к себе, собрать о нём кое-какие сведения. Узнал, что Пантюхов был долгое время соглядатаем у майора Прокопчука, стучал ему и выполнял всякие распоряжения. Потому и доверия к нему особого не испытывал. Но куда деваться? Один в поле не воин.
***
– Ну, как всё прошло? – с хитрой улыбкой спросил военврач Жигунов, когда на следующее утро встретил доктора Соболева.
– Не твоё кошачье дело, – ответил друг.
– Почему кошачье? – изумился Денис.
– Потому что ты известный котяра. Таких, как ты, дружище, надо с детства кастрировать.
– Вот сейчас обидно было, – насупился Гардемарин.
– Прости, но это правда. Сколько женских сердец ты безжалостно расколотил?
Военврач пожал плечами.
– Я к этому никогда не стремился.
– Ну да, как слон в посудной лавке: ой, оно само разбилось. Так?
– Дим, я к тебе со всей душой, помог вечер романтический организовать, а ты! – Жигунов с обиженным видом махнул рукой и хотел было уйти, но Соболев, задорно рассмеявшись, порывисто обнял друга и прошептал:
– Она меня любит!
– А ты? – лукаво поинтересовался Денис, отстранившись.
– Безумно, – искренне сказал Дмитрий.
– Что ж, совет вам да любовь, – с улыбкой произнёс Гардемарин. – Когда свадьба?
– Вот тебя, балбеса, оженим в пятый раз, и тогда уже стану сам готовиться.
Жигунов присвистнул.
– Когда это ещё будет…
– Что значит? – поднял брови Соболев. – Разве ты не сделал Кате предложение руки и сердца?
– Сделал, – вздохнул Гардемарин.
– И что она?
– Обещала подумать.
Разговор врачей прервал звук, означающий прибытие колонны с ранеными.