Автор Дарья Десса
Глава 32
Это было три дня назад.
– Доктор, у нас тяжёлый раненый, скорее, – прямо во время обеда в палатку столовой забежала медсестра Зиночка Светлова.
Военврач Соболев, положив ложку на стол и с грустью бросив последний взгляд на тарелку ароматного, наваристого густого борща, поспешил к выходу. Он не был удивлён тому, что Зиночка снова вернулась к той работе, от которой недавно отказалась, поскольку сама пережила тяжёлое ранение и долго после него восстанавливалась. Некоторое время она трудилась санитаркой, ухаживала за ранеными и больными, в том числе помогала им душой отходить от тех ужасов, которые им пришлось пережить на передовой.
Но после трагической гибели Леночки Зимней Светлова подошла к Соболеву, который тогда исполнял обязанности начальника госпиталя, и сказала, что готова помогать на то время, пока её коллеге не найдут замену. Дмитрий с большой благодарностью согласился.
– Что здесь? – спросил он спустя некоторое время, входя в операционную, уже готовый приступить к работе.
Ему доложили анамнез:
– Проникающее ранение грудной клетки, – доложила медсестра Зиночка Светлова. – Пуля прошла навылет: вошла спереди, чуть левее грудины, и вышла через спину. Расстояние до сердца – не больше сантиметра. Лёгкое целое, крупные сосуды не задеты. Раздроблены два ребра.
– Рентген был? – коротко спросил врач.
– Да, в приёмном покое. УЗИ тоже сделали. Пациент поступил с прободением грудной клетки, но без видимого повреждения сердца и магистральных сосудов. Есть подозрение на разрыв мелких венозных коллекторов, внутреннее кровотечение продолжается.
– Хорошо. Давление?
– 75 на 60, пульс слабый, аритмия, – быстро проговорила Зиночка.
В операционной повисло напряжение. Соболев взглянул на бледное лицо бойца – совсем молодого парня, лет примерно 25-ти. Его грудь едва поднималась, как будто жизнь цеплялась за последние нити.
– Начинаем торакотомию. Доктор Прошина, вы ассистируете. Зиночка – контроль за доступом. Доктор Максимов, – обратился он к анестезиологу, – как у вас?
– Готов.
– Тогда начинаем, – решительно произнёс хирург.
Скальпель вошёл уверенно. Кровь хлынула сразу – тёмная, плотная. Соболев действовал точно, без лишних движений. Времени на эмоции не было. За стенами палаточного госпиталя где-то вдалеке глухо рокотала война. Здесь же шла другая битва – за одного человека.
– Аспиратор! – скомандовал он, убирая с обзора сгустки.
Доктор Прошина, немедленно убрала кровь, открывая обзор. Она работала аккуратно, буквально синхронно с Соболевым, и если бы кто-то теперь наблюдал за ними со стороны, то решил бы, что эти доктора давно работают вместе, потому и понимают с полуслова, полувзгляда. Но это было не так, а единство взглядов и ощущение друг друга возникло довольно быстро и не проходило, порождая в умах врачей не только сплочённость, но и что-то большее – в их сердцах. Правда, пока всё никак не удавалось найти времени, чтобы со своими чувствами разобраться.
– Сердце работает, но слабо, – сообщила Екатерина Владимировна. – Подозрение на тампонаду.
– Проверяем перикард, – сказал Соболев, не отрываясь от раны. – Зиночка, готовь катетер для дренажа.
Минуты потекли, как песок сквозь пальцы. Внутри грудной клетки была настоящая бойня: осколки рёбер, разорванные мышцы, разорванная плевра. И всё это пропитано кровью.
– Пуля прошла очень близко, – произнёс военврач Соболев, осматривая зону поражения. – Чудо, что сердце цело.
Он аккуратно извлёк осколки костей, затем убедился, что нет активного кровотечения из крупных сосудов. Один из мелких всё же требовал внимания.
– Зиночка, клипсу!
Прошло пятнадцать минут. Состояние пациента оставалось крайне тяжёлым. Видимо, сказалось то, что его в госпиталь доставляли очень долго, хотя об этом было пока неизвестно. Чаще всего хирургам даже не приходилось узнавать, как их подопечные оказывались на операционном столе. Привезли, подлатали, везите следующего. И так каждый день почти, – непрерывный конвейер искалеченных организмов.
– Пульс становится ещё слабее, – предупредила Зиночка.
– Добавляем адреналин. И начать переливание свежезамороженной плазмы. Катя, проверь лёгкое, нет ли вторичного пневмоторакса.
– Лёгкое пока в норме. Но плевральная полость заполнена кровью. Нужен дренаж.
– Делай.
Где-то за стенками палатки снова ударили снаряды. Воздух дрогнул. Свет мигнул, но аппараты продолжили работать – их питал автономный генератор.
– Дмитрий… – осторожно произнесла доктор Прошина. – Если сердце снова остановится, нам может не хватить времени на реанимацию.
– Тогда не дадим ему остановиться, – коротко ответил коллега.
Его руки двигались с поразительной точностью. Он чувствовал каждую вену, каждый миллиметр тканей. Это был не просто опыт – это стало инстинктом. За месяцы, проведённые на СВО, которые по ощущениям растягивались на годы, он научился видеть не только анатомию, но и то, как организм сопротивляется смерти.
Тридцать минут прошло с начала операции.
– Стабилизировалось давление? – спросил доктор Соболев, не отводя глаз от работы.
– 70 на 40, пульс 120, но стабильный, – ответила Зиночка. – Реакция на болевой раздражитель есть.
– Отлично. Закрываем его.
Вскоре операция завершилась. Пациент был переведён в реанимацию. Его состояние оставалось критическим, но теперь он хотя бы дышал самостоятельно, и молодое сильное сердце билось.
– Спасибо всем, – тихо сказал Соболев, снимая перчатки. – Вы молодцы.
Это было три дня назад. Всё это время раненый находился между жизнью и смертью, но по крайней мере не давал остановки, а это докторам внушало некоторую надежду. И вот, во время очередного обхода, военврач Соболев, подойдя к бойцу, увидел, как тот лежит и смотрит на него. Подошёл, встал рядом.
– Как самочувствие?
– Спасибо, ещё не очень, – постарался улыбнуться пациент.
– Знаешь, парень, тебе очень повезло, – сказал Дмитрий. – Запомни тот день, когда мы сделали тебе операцию. И отмечай, как твой второй день рождения. Уж на что я прагматик, но думал, не выберешься. А ты вон какой сильный, – и улыбнулся.
– Спасибо, док, – искренне ответил боец. – Вы знаете, я же по собственной глупости так попал, – он показал глазами на перебинтованную грудь.
Врач понял, что человеку надо выговориться, – это так же важно, как регулярный приём лекарств, и сел на табурет рядом.
– На участке нашей роты почти месяц полное затишье было. Ни мы туда, ни они на нас. А тут мне взводный приказал проверить пулемёты. Ну, я и пошёл. Подошёл к одну, дал очередь. Ко второму, тоже отстрелялся. Отодвинулся, закурил. Стою, в небо смотрю. Красота! Ни облачка, всё в звёздах. Радуюсь, что вот всё хорошо, уж полгода как здесь, а пока тьфу-тьфу. Ну, замечтался, да и пошёл себе дальше, совсем забыв, что сгибаться нужно. Да ещё сигарета. Короче, распрямился, тут вражеский снайпер меня и снял.
– О чём это говорит? – спросил Соболев, чуть улыбнувшись.
– Что я балбес. Расслабился, начал палить в белый свет, как в копеечку, будто на полигоне в тылу. Или… вы о чём? Что не надо на передке ушами хлопать?
– Само собой. А ещё о том, что курение смертельно опасно для здоровья, – Дмитрий, улыбнувшись, похлопал бойца по ладони и пошёл по своим делам.
Настроение ему поднимало и ещё одно обстоятельство. Сегодня начальник госпиталя, наконец-то оправившийся от запойного синдрома, вернулся к исполнению своих обязанностей. Он даже пошёл вместе с Соболевым на небольшой служебный подлог: они вдвоём оформили больничную карту пациента О.И. Романцова, в которой были полный анамнез, анализы, ход лечения и прочее. Всё это касалось тяжёлого пищевого отравления. Про пьянство – ни слова.
Военврач Соболев чувствовал некоторое облегчение. Вот уж теперь, казалось ему, появится чуть больше свободного времени, и можно будет, наконец, поговорить с Катей. Всё, что он хотел ей сообщить, вообще-то укладывалось в три заветных слова. Только Дмитрий понимал, это будет слишком уж прямолинейно. Следовало бы как-то получше выразиться, но как обставить разговор, не имел представления. Пришлось обращаться к Гардемарину, у него опыт по женской части намного богаче.
– Насчёт этого даже не беспокойся! – обрадованно воскликнул Денис, услышав робкую просьбу друга. – Всё обставлю в лучшем виде! Значит, делаем так…
***
После того, как забрезжила надежда вернуться домой целым и невредимым, замполит Давыдкин расслабился. Настолько, что на радостях даже решил поделиться с офицерами вражеской контрразведки интересной информацией. Это случилось сразу после того, как они закончили вербовку и обсудили со старшим лейтенантом, как он будет передавать информацию через линию фронта.
– Панове, у меня есть для вас кое-что интересное. Я вам не сказал, что мы с моим подчинённым, старшиной Пантюховым, двигались вместе с группой спецназа, которой командует некто майор Кедр. Это его позывной. Ещё там есть Дрозд и Шторм, других не знаю. Так вот, они двигались в сторону моста через Оскол. Собирались, насколько я понимаю, навести на него лазером ракету. Думаю, такие сведения вам очень пригодятся.
Рыжий и чернявый переглянулись. Лица их стали серьёзными.
– Численность группы? Направление движения? Вооружение?.. – засыпали замполита госпиталя вопросами. Давыдкин скрывать не стал и выболтал всё без тени смущения и стыда.
После этого чернявый поспешно вышел. Евгений Викторович догадался: поспешил сообщить о группе Кедра в вышестоящую инстанцию.
– Что ж, пан старший лейтенант, вы нам очень помогли, – сказал рыжий, когда они остались наедине, не считая бойца теробороны у двери с автоматом. – Это вам зачтётся. И знаете, мы, пожалуй, изменим схему вашего возвращения обратно. У нас появилась кое-какая идея.
– Скажите, а что будет с Кедром и его людьми? Их уничтожат? – с тщательно скрываемой в голосе надеждой услышать «да» спросил Давыдкин. За то недолгое время, пока они шли вместе по лесу, замполит успел возненавидеть майора спецназа, – так, как любой либерал ненавидит людей властных, жёстких и справедливых, считая их сатрапами и антигуманными настолько, что исправить их может лишь одно – смерть.
– Вы скоро всё узнаете, – неопределённо ответил рыжий и подал знак солдату, чтобы тот увёл пленного.
На этот раз замполит Давыдкин оказался не в вонючем хлеву, а в маленькой жилой комнате с одноместной железной кроватью, затянутой скрипучей сеткой, тумбочкой и небольшим окошком, закрытым снаружи ставней. Судя по торчащим изнутри и загнутым кончикам гвоздей, ставня была насмерть приколочена, чтобы никто не смог из помещения сбежать. «Из одной камеры попал в другую», – подумал Давыдкин.
Вскоре ему принесли еды – сухпай американского производства и пластиковую бутылку с водой. Она пахла речной тиной, но придираться было нельзя: замполит и так уже давно ощущал очень сильный голод. Потому жадно набросился на еду, запихивая в рот всё, оказавшееся внутри набора. Еда показалась ему пресной и невкусной даже по сравнению с той, что была у спецназовцев, но выбирать не приходилось. Насытившись, он улёгся на койку и задремал, закинув руки под голову. Ноги, правда, пришлось поставить на пол, – кровать для высокого Евгения Викторовича оказалась слишком короткой.
Угрызения совести его не мучили. Он всегда был человеком в двойной моралью. Одну, как искусно изготовленную личину, носил и практически никогда не снимал. Судя по ней, пресс-секретарь филиала нефтегазовой компании Евгений Давыдкин был настоящим патриотом своей страны, ценил духовные скрепы, уважал историю и национального лидера, верил в самую массовую политическую партию и потому даже в неё вступил.
Но всё это было снаружи. Внутри Давыдкин оставался либералом, который с радостью бы променял свой статус и всё, что имеет, на такое же, но под звёздно-полосатым флагом. То государство он считал образцом для подражания. Его ценности были Евгению по душе, а всё связанное с Россией он глубоко презирал, при этом подкоркой ощущая, что там, наверху, куда он так стремился, у него очень много единомышленников. Таких же, с двойным дном.
Ну, а если ты ненавидишь это государство и всё, что с ним связано, разве будешь мучиться из-за того, что сдал врагу отряд спецназа? Его бойцы для Давыдкина были чем-то вроде злобных тараканов, которых надо травить… На этом месте он стал засыпать, но вскоре был разбужен и сопровождён обратно к панам офицерам.
Они ему сообщили, что план по его возвращению обратно готов. Даже описали детали, чем вызвали у Давыдкина искреннее недоумение: неужели нельзя было как-то попроще, не столь жестоко и опасно?! Но услышал в ответ категорическое «нет» и понял – спорить бесполезно. Пришлось соглашаться.
***
Когда военврач Соболев вошёл в свою палатку, он её не узнал. Она выглядела, как… волшебный терем-теремок из русской народной сказки. Внутри повсюду медленно переливались разными цветами огоньки, посередине разместился стол, накрытый белой скатертью, на нём горели свечи, были аккуратно расставлены столовые приборы, пахло чем-то очень вкусным и почти забытым.
– Денис, как ты это всё?.. – ошеломлённо спросил Дмитрий.
Тот подмигнул в ответ:
– Дружище, я же тебе сказал: ни о чём не беспокойся. Всё пройдёт на высшем уровне. Ой, чуть не забыл, – и он протянул Соболеву букет полевых цветов. – Это не тебе, и не надейся, – и коротко хихикнул. – Всё, я пошёл. Теперь твоя очередь.
– А что… – Дмитрий даже растерялся немного. – Мне теперь…
Гардемарин хмыкнул и покрутил пальцем у виска.
– Ну ты вообще уже одичал тут совсем, смотрю. Жди, когда она придёт, а дальше действуй! Да, вот там есть вино. Найдёшь, короче.
Он ушёл, оставив Соболева с бешено бьющимся сердцем. Мысли путались в голове, прошиб пот, который врач утёр рукавом по привычке, а потом взял букет и стал прохаживаться с ним туда-сюда: три шага в одну сторону, три в другую, напоминая себе льва в клетке.
Вскоре снаружи послышались шаги, Дмитрий остановился и замер. Дверь раскрылась, в палатку вошла она, доктор Прошина. Одетая в красивое платье, с причёской и лёгким вечерним макияжем, она показалась врачу ангелом, спустившимся с небес в это чистилище. Несколько секунд, не в силах ничего сказать, военврач Соболев не сводил глаз с женщины. Она первой нарушила неловкое молчание:
– Дима, цветы, наверное, мне? – спросила с улыбкой.
Дмитрий ошарашенно глянул на букет, очнулся и поспешил к гостье:
– Да, Катя, это тебе, – и протянул цветы.
Женщина приблизился их к лицу, вдохнула.
– Какие ароматные… Спасибо.
– Вот, Катя, присаживайся, – овладев собой, военврач Соболев принялся ухаживать за доктором Прошиной.
Катя осторожно положила букет на край стола (про вазу Жигунов не подумал), оглядывая убранство палатки. Свечи мерцали в тихом воздухе, отбрасывая золотистые блики на стены из плотной брезентовой ткани. Всё это выглядело нереально – как будто они не на войне, а где-то далеко от снарядов и крови, в другом мире, где есть место красоте и уюту.
– Это… невероятно, – произнесла она, улыбнувшись. – Я даже не ожидала ничего подобного. Где ты только раздобыл всё это?
Соболев слегка усмехнулся, помогая ей сесть за стол.
– Не я. Это Денис постарался. Он буквально силой выгнал меня из палатки минут на двадцать, пока всё готовил. И цветы, и свечи… даже шашлык нашёл где-то.
Он подошёл к походной плитке и аккуратно приподнял крышку казённой кастрюли, из которой поднялось облачко горячего ароматного пара.
– Вот, гляди, – он достал деревянную дощечку с аппетитными кусочками мяса, нанизанными на металлические шпажки. – Шашлык. Настоящий, с дымком. Представь себе – в окружении минных полей и пулемётных гнёзд, а тут – мясо, специи и даже лимон.
Катя рассмеялась – тихо, чуть хрипловато, но очень тепло.
– Ну ты даёшь, Дима. Уже не удивлюсь, если сейчас принесёшь бокал красного вина.
– Тогда не удивляйся, – ответил он, потянувшись к маленькому ящику в углу палатки. Из него он достал два простеньких, но чистых бокала и бутылку тёмного вина, обёрнутую в тряпичную салфетку.
– Откуда? – поразилась Катя.
– Подарок одного полковника. Привёз с собой, чтобы «в важный момент». Похоже, этот момент настал.
Он аккуратно откупорил бутылку, наполнил бокалы. Вино было глубокого рубинового цвета и благоухало терпкой сладостью спелых ягод и летнего солнца.
– За что выпьем? – спросила Катя, беря свой бокал.
– За Победу, – тихо сказал Соболев, глядя ей прямо в глаза.
Она кивнула, и их бокалы звякнули.
Ужин начался в тишине, прерываемой лишь треском свечей и редкими взрывами где-то вдалеке. Но эти звуки больше не тревожили – они стали фоном, как шум дождя за окном. Здесь, внутри, царило тепло, уют и что-то большее – предчувствие чего-то важного.
Катя ела медленно, смакуя каждый кусочек. Она давно забыла вкус настоящей еды, в столовой хотя и кормили очень вкусно, но всё-таки тамошние блюда отдавали привкусом казённости.
– Знаешь, Катя… Я очень рад, что ты здесь, – сказал военврач.
Катя подняла голову, и их глаза встретились. В её взгляде не было слов, только понимание и что-то ещё – неопределённое, но настоящее. Время текло медленно. Они закончили есть, остались одни со своими мыслями, со своим теплом. Дмитрий встал, подошёл к выходу и затворил дверь на крючок. Потом включил маленькую колонку, также загодя припасённую Гардемарином. Заиграла какая-то романтичная мелодия. Вернувшись к столу, военврач протянул руку.
– Потанцуем?
Катя удивлённо вскинула бровь, но через секунду улыбнулась и вложила свою ладонь в его. Они двигались медленно, почти не отрывая друг от друга взглядов. Соболев чувствовал её дыхание, мягкость платья, запах духов – или это был аромат волос? Он не мог понять. Ему было безразлично.
– Я хотел сказать тебе это давно, – прошептал он, когда их движения замедлились.
– Что именно? – спросила она, почти не шевеля губами.
– Что ты для меня значишь. Больше, чем просто коллега. Больше, чем просто женщина. Ты… ты стала моим светом в этом мраке. Моим домом. Моей надеждой.
Катя не ответила сразу. Она опустила голову, затем снова посмотрела на него – глаза блестели, но не от страха, не от разочарования, а от чего-то тёплого и живого.
– Я думала, что никогда не услышу этих слов, – сказала она. – Особенно здесь и особенно от тебя.
– Почему? – спросил военврач Соболев.
– Потому что ты всегда такой… закрытый. Такой уверенный. Мне казалось, что ты никому не позволишь зайти так близко.
– Я тоже так думал, – искренне признался Дмитрий. – Но ты вошла в мою жизнь, как весна после самой долгой зимы. Без лишних слов. Просто… И теперь я не могу представить себя без тебя рядом.
Он взял её лицо в ладони, и впервые в жизни ладони хирурга дрожали не от усталости, а от волнения.
– Я люблю тебя, Катя. Не знаю, как дальше будет складываться эта война, не знаю, вернёмся ли мы домой целыми. Но если нам выпадет шанс… я хочу провести с тобой каждую минуту, которую подарит нам судьба.
Его слова повисли в воздухе, как последний звук струны. А потом Катя обняла его, прижалась к груди, и он почувствовал, как бьётся её сердце – быстрое, живое, настоящее.
– Я тоже люблю тебя, Дима, – прошептала она. – Очень.