Автор Дарья Десса
Глава 31
Немалых сил стоило начальнику госпиталя Романцову, чтобы после длительного запоя вернуть себе облик человеческий. Для этого ему пришлось даже обратиться за медицинской помощью к своим подчинённым, а именно к недавно вернувшемуся после излечения и краткосрочного отпуска военврачу Жигунову. Олег Иванович хотел было сначала попросить доктора Соболева об одолжении, но потом выяснил через медсестру, что пока Романцов заливался огненной водой, Дмитрию пришлось работать за двоих, – себя и начальника.
Подполковник ощутил страшный укол совести. Он понял, как тяжело пришлось Соболеву: тут тебе и операции каждый день, и обходы пациентов, а ещё – административно-хозяйственная работа по поддержанию работоспособности всего госпиталя. А главное – Дмитрий усердно прикрывал спину «временно павшего товарища», рассказывая командованию небылицы о тяжком отравлении, которое постигло Романцова.
После того, как Жигунов помог Олегу Ивановичу сначала помыться, побриться и вообще превратиться из питекантропа в цивилизованную личность (будучи по званию старшим офицером и начальником, Романцов не смог бы довериться в этом слишком личном плане кому-то другому), Гардемарин отвёл нового «подопечного» в отдельную палатку, чтобы соблюсти некоторую приватность. Никому не стоило видеть, кого там лечат и особенно никто не должен был узнать от чего.
Палатка стояла на отшибе, чуть в стороне от остальных, на краю госпитального городка. Внутри – узкая койка, складной стул, небольшой столик на металлических ножках и тумбочка с медикаментами. Над головой слабо покачивалась от ветра брезентовая крыша, а под ногами – плотно утрамбованная земля, застеленная куском старого ковра. Увидев это помещение, где ему предстояло провести некоторое время, Романцов тяжело вздохнул и подумал, вспомнив фразу из любимой книги: «Да уж, это вам не Рио-де-Жанейро».
Едва подполковник улёгся, военврач Жигунов сразу взялся за дело. Он был один, без санитаров и медсестёр. Только сам и большая медицинская укладка с инструментами и лекарствами. Без лишних слов он осмотрел Романцова: проверил пульс, давление, состояние кожных покровов, глаза, язык. Поставил капельницу, повесив препарат на стойку. Лекарства были простые, но действенные, направленные на то, чтобы восстановить водно-солевой баланс, поддержать сердце и печень.
– Пить вам придётся много, – сказал военврач, поправляя систему.
– Опять? – горько усмехнулся Романцов, прекрасно понимая, что шутка вышла неказистой.
– Воду, отвар шиповника, щелочную минералку. Токсины надо вывести, – не поддержав юмор Олега Ивановича, заметил Денис. – Всё это я вам организую. Приносить буду или я сам, или Галина Николаевна. Ей, полагаю, можно доверять.
Вспомнив, что операционная медсестра человек очень грамотный и не отличается болтливостью, Романцов кивнул. Под воздействием препаратов, поступающих в кровь, он лежал, закрыв глаза, но дышал глубже, чем раньше. Похоже, организм начал понемногу приходить в себя после того кошмара, который начальник госпиталя ему устроил. Спустя некоторое время он заснул и не видел, как в палату навестить его приходила Алевтина Сергеевна. Она уже была в курсе происходящего и попросила доктора Жигунова, чтобы не медсестра ухаживала за её мужем, а она сама.
– Но у вас нет медицинского образования, – напомнил Денис.
Женщина улыбнулась.
– Поверьте, быть больше двадцати лет замужем за терапевтом – это хоть что-нибудь, да значит, – сказала она. – К тому же я в юности окончила медицинское училище. Поступала в институт, да не добрала всего двух баллов. Хотела стать стоматологом. Но увы, потом мне повстречался Олег, а дальше… – она только махнула рукой.
Ночью у подполковника началась ломка. Дрожь, пот, тревога, внутреннее напряжение – всё как обычно после многодневного запоя. Супруга не оставила его одного. Сидела рядом, меняла капельницу, придерживала, если судороги оказывались особенно сильны, поддерживала морально, приговаривая:
– Держись, Олежа. Это пройдёт.
Утром добавились препараты для нервной системы – лёгкие транквилизаторы, чтобы снять возбуждение, и кардиологическая поддержка – сердце работало на пределе. К третьему дню Романцов уже мог сидеть, пить сам и даже есть – сначала бульон, потом кашу, разваренную до состояния пюре. Алевтина Сергеевна не отходила от мужа и скрупулёзно выполняла все предписания доктора Жигунова.
Она обошла весь госпиталь, чтобы найти какие-нибудь книги, дабы скрасить медленно тянущееся время. Ей удалось отыскать «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна, и женщина читала роман вслух. Иногда она просто молчала и дремала, лёжа на поставленной рядом койке. Порой супруги разговаривали – о службе, о семье, о тех днях, которые, казалось, потерялись где-то в бутылке.
Особенно тяжело было на четвёртый день – когда тело почти восстановилось, а душа всё ещё металась между стыдом и страхом. Глядя на Олега Ивановича, который снова принялся терзаться, Алевтина Сергеевна позвала доктора. Тот быстро откликнулся, пришёл, осмотрел пациента и заговорил серьёзно:
– Запой – это не слабость, Олег Иванович. Это болезнь. Такая же, как контузия или перелом. Просто лечится дольше и внутри.
На пятый день Романцов впервые встал. Он остановился у выхода из палатки, глубоко вдохнул прохладный утренний воздух и сказал:
– Не думал, что снова буду чувствовать запах земли после дождя.
Алевтина Сергеевна стояла рядом и смотрела на буйство весенней природы. Она думала о том, что очень сильно задержалась здесь, ведь рассчитывала пробыть два дня, а пошли шестые сутки. Ей надо было возвращаться, но как оставить супруга в таком состоянии? Ей хотелось помочь Олегу, но она не знала как. Мучилась так полчаса, пока он ужинал, а потом заговорила вкрадчиво:
– Я хотела с тобой поговорить…
– Знаю, – подполковник отложил столовый прибор. – Всё знаю, что скажешь. У меня, Алечка, поверь, слов не хватит, чтобы себя ещё раз отругать за те глупости, которых наделал. Кажется, весь нецензурный словарный запас себе на голову вылил. Поделом. Седина в бороду, бес в ребро, а беленькая в глотку… – он тяжко вздохнул. – Если ты меня не простишь, захочешь подать на развод, всё пойму. Ипотеку погашу сам, не волнуйся. Алименты буду платить исправно, я от этого не откажусь. Ну, а ты… Правильно. Лучше одной, чем с таким козлом, как я, – и Романцов виновато опустил голову.
Алевтина Сергеевна некоторое время молчала. Слушать самобичевание мужа ей было и приятно, с одной стороны, и неприятно с другой, – всё-таки он, при всех недостатках, человек хороший, его и на работе много хвалят, в доме даже есть специальный чемоданчик, забитый почётными грамотами и благодарственными письмами. Заслуженный работник системы здравоохранения Тульской области, врач высшей категории и прочая. Такие люди не должны рвать на голове волосы от досады и посыпать пеплом собственного поражения.
Да, это был уже второй «кобелиный» срыв в жизни Олега Романцова. И первый его запой, что стало для Алевтины Сергеевны вообще поразительным открытием: он же сам был категорически против «зелёного змия» и не терпел употребляющих. Если подчинённый в поликлинике попадался на этом всего раз, тут же вызывал и требовал написать заявление по собственному желанию. А здесь вдруг сам бросился в объятия сначала смазливой (как её себе представляла Алевтина Сергеевна, и не погрешила от истины) медсестры, а после – бутылки.
– Олег, мы с тобой люди взрослые. Да, ты прав: напакостил очень сильно. Но я тебя прощаю. За измену второй и последний раз в жизни. За пьянку – впервые и тоже больше никогда не прощу. Но! Чтобы этого не случилось впредь, ты закодируешься. Знаю, вы, медики, народ ушлый, знаете все ходы и выходы, как пить, даже будучи «торпедоносцем». Но ты так не сделаешь. Это первое условие. Согласен?
– Да, – сказал Романцов, быстро посмотрев супруге в серо-зелёные глаза.
– Второе. Ты отблагодаришь докторов Соболева и особенно Жигунова за своё спасение. Не знаю как, но сделаешь. Деньгами, званиями, должностями, отпуском или как-то ещё – неважно. Эти двое тебя вытащили с того света и спасли от позора, ты стоял на грани катастрофы. Ещё немного, и вернулся бы домой безработным со шлейфом алкоголика за спиной, – голос Алевтины Сергеевны стал намного жёстче. – Принимается?
– Так точно, – ответил Олег Иванович.
– И третье. Последнее. Меня достало, что я езжу к своим родителям за сорок километров в деревню на общественном транспорте. Поэтому сегодня же перечислишь мне деньги на машину. Не бойся, шикарная тачка мне не нужна. Возьму внедорожник, иначе к ним тяжело добираться, а они оба уже старенькие.
Романцов поднял голову:
– Аля, но у тебя же водительских прав нет.
– Есть. Три месяца назад получила, – прозвучал категоричный ответ. – И насчёт денег не юли. Знаю, ты откладывал. Вот и пригодились.
– Как скажешь, дорогая, – с покорностью ответил Романцов. Он бы и так спорить не стал: копил на машину, правда не жене, а себе, но теперь… «Так даже лучше, – подумал подполковник, – В самом деле, пусть ездит».
На этом требования жены закончились, и начальник госпиталя ощутил некоторое облегчение. В конце концов, ещё легко отделался. Всё могло бы закончиться разводом, а это суд, делёж имущества, скандалы, истерики у детей… «Слава Богу, что ничего такого не будет», – рассудил Олег Иванович. Они видел уже, как это происходит у других, и для себя подобной участи не желал никогда.
***
Замполита Давыдкина, со связанными за спиной руками, провели по деревне, а потом завели в какой-то сарай, где пахло заскорузлым навозом, и впихнули внутрь. Конвоир от души приложился ботинком по пятой точке офицера, придав ему ускорение, и Евгений Викторович полетел в темноту, бухнувшись в кучу залежалого, пахнущего гнилью прелого сена. Упал в него, потом кое-как выбрался, сел, отплёвываясь, и постарался осмотреться.
Кажется, это был загон для скота, ну или хлев, – замполит не знал, как такие помещения называются. Сельская жизнь для него была чем-то страшно далёким, а всякие там фермеры или колхозники с детства казались людьми второго сорта, – копошатся в земле, как черви, что-то там копают, сеют, собирают и прочее. Себя Евгений Викторович относил к высшему сословию, – либеральной интеллигенции, и труженики села находились в его иерархии на последней ступени.
Вокруг было темно, хоть глаз выколи. Давыдкин ощутил, как на сердце наваливается тоска. Он начал ощущать, что сотворил страшную ошибку. Только не понимал, в чём и перед кем провинился, чтобы испытывать всё происходящее с ним теперь. Да, Грицко оказался иудой, привёл его прямиком к бойцам теробороны, и те сразу взяли офицера в плен. Но замполит искренне не мог понять: почему такое гнусное обращение? Он же старший лейтенант, у него высокопоставленная должность в прифронтовом госпитале. Разве к таким военнослужащим в армии противника не должны испытывать уважение?
Давыдкин вспомнил, как некоторое время назад его предприятие выступило меценатом издания книги, посвящённой 80-летию Победы в Великой Отечественной войне. Она содержала избранную переписку между членами разных семей, из которых были те, кто сражался на фронтах, – не только мужчины, но и женщины-медработники и прочие, а другие – старики-родители, сёстры и дети ждали их дома.
Идея книги была хорошей, но Евгений Викторович и здесь постарался всё обгадить: распилил большую часть выделенных денег, получив едва ли не треть от типографии в виде взятки. Из-за этого тираж пришлось сократить до жалкой сотни экземпляров, да и сама книжка получилась тоненькая, хотя изначально задумывалась, как большая, со множеством строк, писанных с болью и надеждой.
Зато какую рекламную компанию Давыдкин книжке устроил! Напряг все СМИ, у которых был договор с его предприятием, об этом статьи написать и видеосюжеты по ТВ показать. И хотя люди потом звонили и спрашивали, где можно купить книгу, талдычили в ответ: «Её можно найти в областной библиотеке». Естественно, никто туда не пошёл. Но Давыдкин искренне считал, что он сделал большое дело! Важное, патриотическое, и потому заслуживает всяческой похвалы, притом не тогда, а до последнего дня.
И тут вдруг – вонючий хлев, стянутые за спиной грубой верёвкой руки, ноющий от пинка зад…
Усталость взяла своё, и замполит забылся, постаравшись устроиться поудобнее, хотя ему было ужасно противно лежать в этой грязи.
Его разбудили следующим утром: кто-то вошёл и больно ткнул носком ботинка в ногу:
– Эй, ты, ватник! Вставай! – прозвучал хриплый голос.
Старший Давыдкин разлепил глаза: над ним стоял боец теробороны, направив в лицо пленному автомат.
– Пошёл на выход!
– Что происходит? – спросил замполит, поднявшись.
– Сейчас узнаешь!.. – и солдат добавил несколько обидных слов.
Щурясь от яркого утреннего солнца, Давыдкин прошёл, куда повели: это оказался стоящий через двор кирпичный дом. Он зашёл внутрь, миновал сени и оказался в просторной комнате. В ней, кроме печки-буржуйки, стоял стол. За ним сидели двое людей в камуфлированной одежды без знаков различия. Один был худой и рыжий, смотрел пренебрежительно светлыми глазами, второй – плотный и чернявый, с густыми усами, он даже не взглянул на Давыдкина.
– Присаживайтесь, пан офицер, – сказал первый, указав на табурет.
– И вам доброе утро, – сказал Евгений Викторович, ощущая тревогу. – Можно мне хотя бы руки развязать? Затекли совсем.
Рыжий подал знак бойцу, то достал нож и срезал верёвки. Замполит принялся осторожно потирать запястья, – они сильно болели, пальцы покалывало иголками.
– Мы с коллегой, – рыжий кивнул на чернявого, – представляем здесь органы военной контрразведки. Знаете, что это?
– Разумеется, – сделал Давыдкин вид, что хорошо знаком, хотя понятия не имел. Но таков был у него характер: никогда не признавать своих недочётов, а там куда кривая выведет.
Всё, что происходило с замполитом дальше, повергло его в полнейший шок. Оказалось, что вражеские контрразведчики за ночь каким-то образом умудрились составить на Давыдкина подробное досье. Они знали, как зовут его жену и где она работает, что у него есть дочь, которой недавно исполнилось 19 лет. Что имя его любовницы, с которой он иногда зажигает во время рабочего дня, – нетрудно это делать с подчинённой, – Ольга Клаус. Плюс её домашний адрес и даже телефон.
Словом, вся подноготная Евгения Викторовича оказалась в распоряжении врага, и как им это удалось, он не знал.
– Так вот, пан замполит, – сказал рыжий. – Как видите, мы знаем о вас буквально всё. Это на случай, если решите прекратить сотрудничество с нами в одностороннем порядке.
– Что же я должен буду для вас делать? – с пересохшим от волнения горлом спросил Давыдкин. – У нас госпиталь, не секретное подразделение. Где войска стоят не знаю, как передвигаются тоже, ни к каким секретам не допущен.
– Для этого у нас другие источники найдутся, – пробасил вдруг чернявый, впервые подав голос. – Ваша задача – поставлять нам персональные данные на всех, кто проходит через ваш госпиталь. От солдат до генералов. На всех.
– Стоит ли напомнить, что будет, если станете нам дезинформацию давать или какой фортель выкинете? – спросил рыжий.
Похолодевший от страха Давыдкин коротко кивнул. До него только теперь дошло, что та зловонная яма, в которой вчера он достиг самого низа, оказавшись во вражеском плену, оказалась с двойным дном, и замполит провалился ещё глубже.
– А если я… откажусь сейчас? – спросил он приглушённо.
– Шлёпнем, – коротко сказал чернявый, словно речь не о человеке шла, а о назойливой мухе.
– Вам дать время подумать, пан офицер, или вы готовы ответить? – с хищным прищуром светлых глаз спросил рыжий.
– Я… готов сотрудничать, – тихо ответил Давыдкин.
Контрразведчики переглянулись. На лицах читалось удовлетворение. Вербовка вражеского офицера состоялась. Им даже не пришлось сулить много денег, согласился так, а значит средства, предусмотренные для оплаты его услуг, можно было разделить между собой.