Я очень счастливый человек. Мы с моими родителями просто дышали хором. Я не отделяла себя от них. Хотя мама говорила, что я, выслушав их советы, всегда поступала по-своему. Прожив собственную счастливую жизнь, теперь понимаю, слушалась бы их больше, то и счастья было бы ещё больше. Здравствуйте.
Это продолжение цикла о моих родителях. Читайте их воспоминания в рубрике
Начало о маме здесь:
О папе здесь:
Читайте с удовольствием и подписывайтесь на канал Чадовед.
Ирину Александровну мучила мысль о том, что её мама живёт далеко одна, что ей тяжело тоскливо. С трудом она уговорила её переехать к ним в Барань, в ту самую тесную комнатушку они втиснули кровать для неё, а Бэла спала в фанерном чемодане. Приехав, Мария Константиновна обозрела окрестности и вынесла свой вердикт с приобретённым за много лет польским акцентом:
- Видала дюрки, но таких не встречала…
Действительно в то время Барань была настоящим медвежьим углом. Покосившиеся деревянные домишки в некоторых местах разбавлены двухэтажными кирпичными домами то с печным отоплением, а то вообще с удобствами на улице. Немощёные улицы, на которых во время дождя грязь заливалась через верх в резиновые ботики, надеваемые на туфли. По этим улицам бродят небритые физиономии, т.к. даже среди интеллигенции была модна трёхдневная щетина.
Бэла росла всеобщей любимицей. Бабушка верила в Бога так, на всякий случай, и хотела крестить внучку. Она спросила разрешения у Зелика, ведь он был членом партии. Тот безразлично ответил:
- Мне всё равно, это не моя вера…
И девочку крестили Людмилой, Люсей. Так её дома и называли. Когда девочку отдали в ясли, Ирина устроилась на завод в химлабораторию. Зелик, отработав год, стал начальником цеха. Она постоянно бегала к мужу «на пару слов», и охранник говорил ей, смеясь:
Послушайте, ну нельзя же так любить! А она внутренне улыбалась:
"И иначе нельзя".
Так пролетели 4 года. Снова они ждали ребёнка. 20 февраля в 5 часов утра на две недели раньше срока у Иры начались схватки. Зелик побежал на завод за машиной. Но мне явно не терпелось на свет, и роды пришлось принимать бабушке. Родилась я придушенная, пуповина трижды обмотала шею. Я молчала, не плакала. Первое событие в жизни – меня отшлёпали, и тогда раздался писк.
Когда прибежал Зелик, теща приветствовала его:
- Поздравляю, у тебя дочка!
- Какая дочка, как? – растерялся он от неожиданности, ведь дома его не было минут 20.
Дочку назвали Олей. Имя такое круглое, мягкое. Была еще одна причина выбора. Имя Бэла Ирина выговорить правильно не могла, т.к. у неё был неистребимый польский акцент, и получалось Бэва, а мягкое «л» она выговаривала нормально.
Но счастье было омрачено: у ребёнка на ноге не было пятки, ступня завернулась внутрь, как запятая. Этот дефект называется косолапостью левой стопы, по сей день дети с таким диагнозом остаются инвалидами, но Зелик с Ириной смириться с этим не могли.
Поехали к ортопеду в Оршу. Врач выставил их из кабинета, через несколько минут оттуда раздался душераздирающий детский вопль. Перепуганные родители рванулись к своему чаду, девочка отключилась.
Доктор одним рывком выпрямил ступню и зафиксировал тугой повязкой. Я больше суток не просыпалась. Родители в тревоге не отходили от меня, прислушиваясь к дыханию, боясь, чтобы не умерла. Всё обошлось, но когда сняли повязку, всё вернулось на круги своя. Тогда мама поехала в Минск, пришла в первую клинику, где работал покойный уже её двоюродный дедушка, известный врач, и заявила:
- Я внучка Морзона, помогите.
Для внучки этого человека сделали всё. Меня осмотрел профессор Маркс, потетешкался с малышкой, восклицая:
- Ах, какие Глазки! – и резюмировал – Ходить будет, танцевать нет.
Ногу загипсовали. Каждую неделю мама с грудным ребёнком на заводской машине ездила в Минск менять гипс, не зная, где будет ночевать. Как это было нелегко! Так прошёл год. Наконец гипс сняли, выписали протезную обувь. Попробовали заказать на протезной фабрике, но ботиночки получились с круглой подошвой. Конечно, делающему первые шаги ребёнку ходить в них было невозможно. И родители решили мастерить тутора сами.
Я не помню точно, как это происходило, кажется, делали их из бинтов и эпоксидного клея, сушили в лаборатории под вытяжкой. Помогали, поддерживали все сотрудники. Я росла, и процесс изготовления не прерывался – одни носила, другие клеились, третьи сушились, а для четвёртых снимались мерки. А ведь и старшая дочка была маленькой и тоже требовала внимания.
Кроме этого, папа каждый божий день делал мне ванночки, массаж и гимнастику. Я сопротивлялась, пищала, уползала, а он ласково увещевая меня, за ногу подтягивал на место и продолжал. Как у него хватало терпения на все мои капризы! И так многие годы.
Многое из этого я уже помню сама, а когда подросла, папа делал ванночки и массаж, а гимнастику заставлял делать самостоятельно. Это был родительский подвиг. Они сделали невозможное. В результате с первого по пятый класс я ходила в танцевальную студию! В пятом классе мы с мамой приехали на осмотр к профессору Марксу, и я ему станцевала.
До сих пор, когда врачи видят мою ногу, они отказываются верить в верность диагноза, потому что это невозможно! Но такова сила любви моих родителей. Они открыли мне множество дорог, которые я не могла бы пройти с больной ногой. Я прожила яркую жизнь, прежде всего благодаря тому, что сделали родители в первые годы моей жизни.
О том, как меня воспитывали, читайте здесь.
Больше в рубрике