В избушке Марии было все устроено просто, как в купе поезда. Она никогда не ездила в поездах, но любой другой человек сразу бы почувствовал ассоциацию: нары по бокам, а в середине навесной столик. В углу печурка, вот и вся обстановка.
Сергей протиснулся к столику и аккуратно присел на разобранную постель жены. Та, в свою очередь, примостилась на краешке постели дочери. Яркую колыбельку пришлось спрятать на импровизированных поветях, для нее места в хибаре не нашлось. Да и Клавочка подросла. Мария невольно загородила ребенка спиной – от Сергея можно было ожидать чего угодно. Она, не мигая следила за движениями бывшего мучителя своего, как рысь с дерева следит за охотником. Настороженно и внимательно.
- Можно закурить?
Маша отрицательно мотнула головой.
- Тесно тут и воздуха мало. Не привыкши дитя, слабенькая она.
Сергей настаивать не стал. Понял, видимо, что покурить ему тут не дадут и чаю не предложат.
- Я Маша не по своей воле пропадал столько лет. Беломорканал строил. Взяли нас с тятей еще при НЭПе, вроде и статья пустяшная, да нам обоим хватило…
- Вы бандитничали! – перебила его Маша.
Сергей криво улыбнулся.
- Уже просветили? Врут, Маша. Если бы мы бандитничали, то присели бы надолго, а то и совсем нас в расход пустили… Нет, там экономическая статья была, что уж говорить. Весточку даже не успели послать. Так и поехали… в чем были… Я писал потом. Сказали, что мама умерла. А ты ушла. Спасибо, что маму дохаживала. Низкий тебе поклон.
- Тятя тоже умер?
- Умер, заболел в дороге еще. И умер. А я отмотал срок честно. Даже медаль трудовую получил – бригадиром стал. Деньги заработал… У меня есть деньги, Маша. Здоровья уж не осталось, а деньжата, немного, есть. На работу устроюсь. Куда-нибудь – в колхоз возьмут. Я же честно отсидел. Это в городе с нашим братом сложно, а в деревне… Ты подумай, Маш, подумай. Зачем тебе такая жизнь в хибарке? Девочке зачем такая жизнь? А я ей свою фамилию дам. Отцом ей буду. Я все для вас сделаю. Хватит, хватит, отстрадала ты свое…
Сергей свое слово сдержал. Деньжата у него, и в правду, накоплены были. Небольшие, но все же были. Он выбил в колхозе лес, договорился с председателем о помощи. Он вообще научился быстро находить нужных людей и везде мог наладить любые деловые отношения. Особо к нему не придирались – отсидел ведь – да и впоследствии хвалили даже за расторопность и деловитость. Откуда что взялось у бывшего записного гуляки. Видимо, и правда, прижало его там, на Беломорканале.
Клаву Сергей записал на себя. С тех пор Клавочка была законной Клавдией Сергеевной Полозковой. Машу коробило от ненавистной фамилии, и ругала она себя всячески, но ничего поделать не могла. Не хотела, чтобы и дочь потыкали «каторжанским» происхождением, как безродную и безвольную.
Дом отстроили быстро. Не в пример батюшкиному, не хоромина, обычный типовой, на семью из четырех человек, по утвержденному проекту. Да, появились к тому времени и специальные проекты, и уже пытались сделать из деревень культурные поселки с устроенным бытом. Места вполне хватало и Марье, и Сергею, и Клаве.
Места хватило и новым жителям избы, паре близнецов-мальчишек, народившимся у Марии в ноябре тридцать девятого года. Считай к праздникам. Вот это была новость! Бабе пора внуков ждать, а она сама какую хочешь, молодуху опередит! Сергей светился от гордости. Он за последние годы поправился, отъелся, и вовсе не выглядел больным. Со стороны на супругов глядеть было приятно – оба моложавые, нарядные. Хотелось верить, что все плохое у них позади, что дальше будет только счастье, что Серега – какой молодец, принял чужого ребенка и ни слова упрека!
Хотелось верить, что и Марья простила мужа и полюбила его. Какие уж тут обиды – детки, дом-полная чаша, годы бегут к пятому десятку…
Только… Только вот Сергей озвучил радость отцовства не так, как Марии, размякшей уже, поверившей в новое, хотелось бы.
- Вот оно как! Не то, что твой каторжанин, девку смастерил. Вот, дивись, двойня, и оба – парни.
С этого самого момента, как в доме появились двойнята, старая жизнь вернулась к Марье. Попойки с дружками до утра. Загулы – это еще можно было перетерпеть. А вот то, что начиналось по приходу мужа домой – терпеть было невыносимо.
- Ну что, каторжанка? – он с трудом стаскивал один сапог, потом другой… И швырял сапоги в нее. Потом неровной походкой, пошатываясь, подгребал к жене, хватал ее за волосы и волочил по полу. Разноцветные дорожки путались клубком. Волосы Марьи трещали, но она молчала, боясь разбудить детей. Сергей бил ее правильно, со знанием дела, не оставляя синяков, приговаривая:
- Что, не нравится? Не нравится? А с этим, каторжанином твоим, небось, нравилось?
Она сдавленно охала, инстинктивно пытаясь закрыть живот рукой – Сергей бил по животу резкими, короткими ударами кулака. Мария сгибалась от боли, стараясь не закричать, только бы не закричать. Лишь бы дети ничего, ничего, никогда не увидели.
Но Клавочка увидела. Нечаянно. Она стояла и смотрела, как папка убивал мамку и цепенела на глазах. Потом не выдержала и описалась. Потом перестала разговаривать надолго. Потом… Потом она вместе с мамой пряталась от папы в избушке, где мама раньше жила. Она прижималась к материнской груди и боялась дышать. Ей было страшно за братиков – они ведь там, в избе, с папой! Он ведь тоже их может побить!
Мать, чувствуя страх ребенка, успокаивала:
- Нет, Клавочка, их он ни за что не тронет!
А почему их – не тронет! А Клаву – тронет. Почему?
Этот вопрос мучил Клаву. Но разобраться в нем и найти ответ она пока не могла. Потом уже привыкла к отцовским вспышкам ярости. Обычно это происходило, когда праздник случался, или отец просто выпивал с дядьками. Трезвым он был тихий и даже играл с Клавой. И маму не обижал.
А в сорок первом году его забрали на войну. Не помогли даже связи, дружки и прочие блага. Он хотел себе бронь механизатора, но… не сложилось. Пришлось идти на фронт. Проводы прошли весело, с гармонью и накрытым столом. Сергей не выпил ни стопки – чем удивил гостей.
Он сидел трезвый и прямой, как жердь. Мария тоже была строга и равнодушна. На прощание Сергей поцеловал сыновей, пожал ладошку дочери. Хотел было обнять и жену, но та ожгла его таким взглядом, что тот не решился к ней подойти. Кумушки, изревевшиеся по своим мужьям, все обиды и прегрешения им простившие, простить Марии такое поведение не смогли: на смерть же увозят мужиков. Как она так может!
А потом начались фронтовые будни. Тыловые будни. И отдельные, крестьянские, тяжкие будни. Все рвали жилы, все ковали победу, и не было никому поблажек и послаблений. Мать работала, старики работали. Даже дети – работали. Даже совсем маленькие: нянчили братишек и сестренок, делили с ними скудную свою пайку, плакали вместе с ними. Крохотным стригункам ведь не объяснишь, что война. Что харчей нет, и мамки дома нет, и непонятно, когда она придет. Что надо терпеть, и когда срок терпения закончится – неизвестно. Такой подвиг у вчерашних военных малышей – ждать, помогать, терпеть и любить.
И еще одно, что помнила Клавдия всю жизнь: а были у нее и радости. И первая радость – что маму никто, никто больше не бьет. И не будет бить больше никогда. Пропал без вести отец. Пропал! Клава не пролила по нему ни слезинки.
***
Кристина смотрела в окно. Солнце уже высунулось из-за горизонта, показав любопытную рыжую свою физиономию.
- И все-таки, бабушка, не по теме ты историю рассказала. И по собственной воле можно за такое чудовище выйти. Сколько случаев – сплошь и рядом. А баба Маша могла бы от него сто тысяч раз уйти. И не ушла ведь, детей родила. Кстати, а почему деда Васю все звали Васей, а деда Сему все звали Гуней?
- Ныл много. Вот и прилипло к нему: Гуня, да Гуня. А так хорошим человеком вырос.
- Да, хорошим. Надо бы на Троицу в деревню съездить, навестить могилки бабы Маши и дедов, - Кристина приложила ладонь к глазам, - пойдем спать, ба. Заболтались мы с тобой нынче. Дай-ка я тебя провожу.
Кристина наглухо задернула шторы в спальне Клавдии Сергеевны. Поцеловала ее. Зевнула и ушла к себе – было полчетвертого утра, можно еще поспать. Ранние зори ей нисколько не мешали .
Клавдия Сергеевна с любовью посмотрела ей вслед. Вот в ком кровь Ивана отразилась во всем своем буйстве. Черноглазая, чернобровая, кудри вьются тугими кольцами. Красавица! И добротой удалась, хоть и ругается много и нервничает уж больно часто. Ничего не поделаешь – характер такой. Пусть себе живет в неведении. Пусть радуется каждому дню – много ли им, женщинам этих дней отмерено?
Да, мама могла бы уйти. Только уходить некуда. Не принято было от мужей уходить. Терпели. Такой уж народ – до последнего терпели, до ручки себя доводя, ради детей. Не понимали, что детям от их терпения только хуже. Когда на Сергея пришла бумага о том, что он пропал без вести, мать даже выдохнула легонько, скрыв этот выдох от мальчишек. И только Клава все правильно поняла. И потом уже, встав взрослой девушкой, догадывалась – мать до смертного ужаса, до дрожи боялась, что муж когда-нибудь, вдруг, вернется. До самой своей кончины боялась и всегда запирала дверь на несколько замков, хотя время настало мирное, не от кого было запираться. А она запиралась.
Умирала тяжело. Бог ее все к себе не забирал. Не помучил, видимо, как следует. Клавдия, тогда, в семьдесят пятом году, сама уже взрослая женщина, вся избегалась в поисках нужных лекарств, чтобы не так больно было маме, чтобы поспала она, забылась хоть на немножко.
И вот в минуту особенных своих мук, она вдруг выдала сокровенную свою, страшную догадку ли, явь, тайну – Клавдия так и не узнала. От сказанного матерью мурашки по спине побежали:
- Запирай все двери, доченька. Всегда запирай двери! Он вернется! Вижу – вернется! Золото не нашел, вернется за золотом! Вернется и убьет, я знаю!
- Да кого убьет, мама? Что ты такое говоришь? – закричала тогда Клавдия.
- Убьет! Он, он Ваню моего убил! Он!
Мать страшно хрипела, смотрела куда-то в пустоту, и Клавдия бросилась за поселковым фельдшером, чтобы сделал ей укол. Хоть какой-нибудь укол, пожалуйста! Хоть что-нибудь! Помнится, тогда матери прописали сильные по воздействию лекарства, и врач ходил к ним строго по часам – дозу нельзя было увеличивать. Но как смотреть на страдания пожилой женщины, если ее уже преследовали галлюцинации?
Уже после смерти, когда Клава немного успокоилась и смогла здраво рассуждать, на память пришли некоторые обрывки воспоминаний… Разрытый вдоль и поперек огород – отец несколько лет возделывал его сам, никого не подпуская. Потом вспомнился рассказ мамы о его возвращении. Его выпустили, когда Беломорканал был построен. А построили его в 1933 году. Где находился Сергей несколько лет? Чем занимался? И почему вернулся? По любви? Да не бывает такой любви – им двигала ненависть и корысть! Злоба на Ивана и желание найти клад.
И если уж посмотреть правде в глаза – а пропал ли он без вести на самом деле? Он ведь черный человек, такие не исправляются никогда, воплощенное зло в чистом виде. Всякое ведь бывало… Мать ничего не говорила, потому что не хотела такой славы своим детям. Ее ли винить за это?
Клавдия и не винила никогда. И никому, ни дочери, ни сыну, ни внучке ничего не рассказывала. И не расскажет уже ничего. Уж она-то вышла замуж за хорошего человека, несмотря на вредную свекровь. И дочь счастливо прожила – ее никто не неволил. И внучка Кристина, хоть и достался ей шебутной муженек… У всех была свобода выбора. И каждый сам отвечал за свою свободу.
Клавдия закрыла усталые глаза. Сон утянул ее, как тонущий корабль, за собой, и это было приятно – в последние годы Клавдия страдала от бессонницы. Только бы снов никаких не снилось – от них Клавдия ужасно уставала.
Автор: Анна Лебедева
---
Пустые обещания. Глава 1 (рассказ)
— Я изменюсь, Надя. Просто подожди ещё немного, — голос Дениса эхом отдавался в голове, пока Надежда проводила по красному лаку последний штрих. Клиентка терпеливо держала руку на подушечке. Надежда машинально поправила светильник, но солнечный свет из окна всё равно бликовал на свежем маникюре. Телефон на столике упорно молчал — опять не звонит, хотя обещал забрать Ярослава после школы.
Салон красоты «Гармония» находился в самом шумном углу торгового центра, напротив кинотеатра. Снаружи грохотали эскалаторы, тарахтели тележки супермаркета и вечно кричали подростки у игровых автоматов. Но внутри царила умиротворённая тишина: негромкая музыка, журчание увлажнителя воздуха, шёпот клиентов.
— Теперь верхний слой, — пробормотала Надежда. Четырнадцать лет работы довели движения до автоматизма. Если бы не мысли о Денисе, она могла бы сейчас сделать маникюр хоть с закрытыми глазами.
— Надюша? — Вера заглянула из-за перегородки, держа две чашки кофе. — Что с лицом? Опять твой бывший?
Надежда вздохнула и кивнула. . .
. . . ДОЧИТАТЬ>>