— Лида, ну ты хоть что-то умеешь готовить кроме макарон? — протянула Раиса Ивановна, оглядывая праздничный стол с таким видом, будто на нём лежала дохлая кошка.
Лидия сжала в руках полотенце. Весь день провела на кухне, готовила борщ по рецепту свекрови, пекла пироги. Руки дрожали от усталости, а на сердце камень — опять не так, опять не угодила.
— Я старалась... — начала было она.
— Старалась! — фыркнула Инна, младшая дочь Раисы Ивановны. — Мам, посмотри на эти пирожки. Как будто их слепил ребёнок. У нас в семье все женщины хозяйки от бога, а тут...
Она не договорила, но взгляд сказал всё. Лидия почувствовала, как краснеют щёки. Хотелось провалиться сквозь землю или хотя бы убежать на кухню, но ноги словно приросли к полу.
— Аркаша, — обратилась к сыну свекровь, — объясни жене, что в нашей семье принято угощать гостей прилично. А не этой... стряпнёй.
Аркадий покашлял, не поднимая глаз от тарелки.
— Мам, ну что ты... Лида же волновалась, первый раз у нас готовит на такую большую компанию.
Защита? Скорее отговорка. Лидия поняла это по тону мужа — вялому, виноватому. Он оправдывался перед матерью, а не защищал жену.
— Волновалась! — подхватила средняя дочь Елена. — Мы тоже волновались в первый раз, но руки-то из правильного места росли. А здесь... Борщ пересолен, пирожки сырые внутри. Хорошо хоть гости не пришли ещё.
— Гости как раз и беспокоят, — вздохнула Раиса Ивановна. — Что они подумают о нашей семье? Мы же не из тех, кто покупает полуфабрикаты в магазине и выдаёт за домашнее.
Лидия стояла посреди комнаты и чувствовала себя маленьким испуганным зверьком в окружении хищников. За полгода замужества она привыкла к таким сценам, но каждый раз они били наотмашь. Словно кто-то медленно, методично отрывал по кусочку от её души.
— Может, я ещё что-то приготовлю? — робко предложила она. — Салат какой-нибудь простой...
— Боже мой, — Инна закатила глаза. — Лид, ты не понимаешь? Время упущено. Гости придут через час. Что мы им скажем? Что невестка наша золотые руки имеет, только они в другом месте растут?
Сёстры захихикали. Аркадий всё так же упорно изучал содержимое своей тарелки, будто там были спрятаны ответы на все вопросы мироздания.
— Хорошо, что отец не дожил до этого дня, — тихо сказала Раиса Ивановна. — Он бы такого позора не пережил. Всю жизнь мечтал о достойной невестке для любимого сына...
Эти слова попали точно в цель. Лидия почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Она знала, что её выбрали не из любви. Аркадий познакомился с ней случайно, в автобусе, когда ехал на работу. Она тогда работала продавцом в книжном магазине, мечтала поступить в театральное училище, но так и не решилась подать документы. Тихая, незаметная, из обычной семьи.
А он — инженер, из интеллигентной династии. Мать — заведующая библиотекой, сёстры — одна учительница, другая врач. Все образованные, все правильные, все точно знающие, как должна жить достойная женщина.
— Лидочка, милая, — вдруг приторно-сладким голосом произнесла Елена. — А может, тебе лучше просто сидеть тихонько в углу? Мы с Инкой всё приготовим заново. У нас опыт есть, руки из правильного места растут. А ты... ну, подавай тарелки, уноси грязную посуду. По силам же?
— Дельное предложение, — кивнула свекровь. — И гостям объясним, что невестка пока ещё учится хозяйству. Хотя в её возрасте уже поздновато начинать...
Лидии было двадцать четыре. Она умела готовить, умела шить, умела многое. Просто здесь, в этом доме, среди этих людей, все её умения превращались в неумение, все знания — в глупость, вся её личность — в серую невзрачную тень.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Я помогу с посудой.
И пошла на кухню, чувствуя на спине торжествующие взгляды. Это было только начало. Двадцать лет впереди.
Годы складывались в одну бесконечную череду унижений. Лидия научилась их предчувствовать — по тому, как Раиса Ивановна поджимала губы, входя в их квартиру, по тому, как Инна многозначительно переглядывалась с Еленой.
— Опять эти дешёвые занавески висят, — бросила свекровь, осматривая гостиную. — Лида, ну когда ты поймёшь, что интерьер — это лицо семьи? Аркадий же не нищий какой-нибудь.
— Мам, мы копим на первоначальный взнос по ипотеке, — тихо возразила Лидия. — Поэтому пока экономим на мелочах.
— Экономим! — Елена хмыкнула. — А на что тогда зарплата Аркаша уходит? На твои тряпки из секонд-хенда?
Лидия промолчала. Зарплата уходила на коммунальные платежи, продукты, лекарства для свекрови. А её собственные деньги с работы в канцелярском магазине — на подарки этой же семье к каждому празднику.
— Знаете что, девочки, — протянула Раиса Ивановна, устраиваясь в кресле. — А помните Олю Петрову? Аркашина одноклассница. Видела её вчера возле банка. Такая стала элегантная, ухоженная. Замуж вышла за бизнесмена. Живут в коттедже. И детей уже трое.
Лидия сжала кулаки. Вот оно — начинается. Любимая игра семьи: сравнивать её с другими женщинами. Всегда не в её пользу.
— А что дети? — подхватила Инна. — Лид, ты когда уже Аркашу сыночка родишь? Или дочку хотя бы? Уже пять лет замужем, а всё никак...
— Мы планируем, — еле слышно сказала Лидия.
— Планируете! — свекровь всплеснула руками. — В наше время не планировали. Любили — рожали. А сейчас молодёжь думает только о себе. Карьера там всякая, курсы какие-то...
Курсы актёрского мастерства. Лидия записалась втайне от всех, ездила по субботам. Единственная отдушина в серой жизни. Но и её пришлось бросить — Аркадий узнал и устроил скандал. Семейный бюджет не резиновый, говорил он. А свекровь добавила: «Не царского рода, чтобы по сценам красоваться».
— Вот Оля Петрова, — продолжала Раиса Ивановна, — та понимала, что главный долг женщины — продолжить род. А некоторые думают, что замужество — это развлечение какое-то.
Лидия встала и пошла на кухню. Там, прислонившись к мойке, тихо заплакала. За стеной продолжался разговор:
— Мне кажется, Аркаша просто неудачно выбрал, — говорила Елена. — Мог бы найти кого-то... поярче, что ли. Поживее.
— Тише, услышит ещё, — одёрнула мать. — Хотя... что скрывать-то? Мы же все видим. Серая мышь и есть серая мышь.
В дверях показался Аркадий.
— Что случилось? — спросил он, видя её слёзы.
— Ничего, — всхлипнула Лидия. — Просто... просто устала.
— От чего устала? — удивился муж. — Ты же дома сидишь целый день.
Дома. Сидит. Целый день. Словно она не работала по восемь часов в магазине, не бегала по врачам со свекровью, не готовила ужины, не стирала, не убирала.
— Аркаша, поговори с мамой, — попросила она. — И с сёстрами. Они... они меня не принимают. Постоянно сравнивают с кем-то, критикуют...
— Лид, ну что ты придумываешь? — Аркадий погладил её по голове, как гладят капризного ребёнка. — Мама просто переживает за нас. Хочет, чтобы у нас всё было хорошо. А сёстры... ну, они прямые. Зато честные.
— Честные? — Лидия подняла на него глаза. — Аркадий, они меня унижают. Каждый раз, когда приходят...
— Не преувеличивай, — устало сказал муж. — Ты слишком чувствительная. Нужно развивать стрессоустойчивость.
Стрессоустойчивость. Как будто она не развивала её последние пять лет. Как будто не научилась проглатывать обиды, улыбаться сквозь слёзы, молчать, когда хочется кричать.
Особенно тяжёлыми стали семейные праздники. Дни рождения превращались в судилища.
— Лидочка, — сладким голосом говорила Инна, — а расскажи, как дела на работе? Всё ещё ручками-карандашиками торгуешь?
— Работаю в офисе канцелярских товаров, — поправляла Лидия.
— Ну да, конечно, — смеялась Елена. — Офис! Мы и забыли, что у тебя такая... серьёзная должность.
— А помнишь, Лен, как она нам про театральное училище рассказывала? — подхватывала Инна. — Актрисой хотела стать. Смешно же!
— Ой, да что ты! — прикидывалась удивлённой Елена. — Наша Лидочка — и на сцене? Да она же слова связать не может при посторонних.
И они хохотали. Аркадий улыбался виновато, свекровь покачивала головой с видом человека, который давно всё понял про жизнь.
Лидия сидела и чувствовала, как внутри неё что-то медленно умирает. Мечты, надежды, сама личность — всё постепенно растворялось в этом ядовитом тумане пренебрежения.
Хуже всего стало, когда у них появились дети. Сначала сын Максим, потом через три года дочка Аня. Лидия думала — наконец-то её примут, оценят как мать. Но нет.
— Максимка плачет постоянно, — замечала Раиса Ивановна. — Видимо, нервы материнские передались. А у Ани такие бледные щёчки... Не кормит толком, небось.
— Мам, дети здоровые, — пытался вступиться Аркадий.
— Здоровые, да не крепкие, — качала головой свекровь. — Вот мои дети — богатыри были. А эти... хилые какие-то. Генетика, видать.
Лидия молчала. Молчала, когда свекровь учила её, как пеленать ребёнка. Молчала, когда золовки критиковали её методы воспитания. Молчала, когда на детских праздниках в садике другие мамы перешёптывались, глядя на неё: «А это чья мама такая серенькая?»
Она молчала двадцать лет. До того самого дня, когда ей дали микрофон.
Ресторан "Русский двор" гудел от голосов и звона бокалов. Раиса Ивановна сидела во главе стола в бордовом платье, которое, по её словам, "подчёркивает статус юбилярши". Восемьдесят пять лет — солидная дата. Собралось человек тридцать: родственники, соседи, коллеги по библиотеке.
Лидия сидела в самом конце стола, как всегда. Двадцать лет одно и то же место — подальше от почётных гостей, поближе к служебному проходу. Удобно вставать за добавкой, убирать посуду, не мешать важным разговорам.
— А теперь слово предоставляется нашей дорогой Инночке! — объявил тамада.
Инна встала, взяла микрофон и начала речь о том, какая у них замечательная мама, какая крепкая семья, какие они все дружные и сплочённые.
— Мама научила нас быть настоящими женщинами, — говорила она под аплодисменты. — Хранить семейные традиции, ценить близких, не размениваться на пустяки...
При последних словах её взгляд скользнул к Лидии. Мимолётно, но та поймала этот взгляд. Вот оно — очередной укол. Даже здесь, на юбилее, нельзя просто спокойно посидеть.
— А теперь Леночка! — тамада передал микрофон.
Елена заговорила о семейных ценностях, о том, как важно выбирать достойных спутников жизни, о том, что "не каждый может вписаться в интеллигентную семью".
Лидия почувствовала, как внутри что-то сжимается. Неужели и здесь? Неужели даже на юбилее свекрови нельзя обойтись без намёков?
Аркадий произнёс дежурную речь о любимой маме. Потом говорили соседи, коллеги, дальние родственники. Все нахваливали Раису Ивановну, её мудрость, принципиальность, умение "отличать настоящих людей от пустышек".
— А теперь, — объявил тамада, оглядывая стол, — пусть скажет что-нибудь наша тихоня! Лидия Петровна, вы же тоже часть семьи!
Зал повернулся к ней. Кто-то улыбался снисходительно, кто-то с любопытством — что же скажет эта серая мышка?
— Да что она скажет, — хихикнула какая-то тётка. — Она же слова связать не может.
— Ну давайте, давайте, — подначивал тамада. — Хоть пару слов о юбиляре!
Микрофон протянули ей. Лидия взяла его дрожащими руками. Зал затих. Даже официанты замерли, расставляя тарелки.
Она посмотрела на Раису Ивановну — та сидела с покровительственной улыбкой, готовая снисходительно выслушать пару банальных фраз от неумёхи невестки. На Аркадия — он кивал ободряюще, мол, скажи что-нибудь простенькое и садись. На золовок — те переглядывались, едва сдерживая смешки.
И вдруг что-то щёлкнуло внутри. Словно лопнула туго натянутая струна.
— Знаете, — начала Лидия, и её голос прозвучал громче, чем она ожидала. — Двадцать лет я молчала. Двадцать лет слушала, какая я неподходящая, неправильная, недостойная этой семьи.
Зал напрягся. Улыбки сползли с лиц.
— Я молчала, когда меня называли серой мышкой. Молчала, когда сравнивали с другими женщинами — всегда не в мою пользу. Молчала, когда говорили, что мои дети хилые, потому что генетика плохая.
Раиса Ивановна побледнела. Аркадий дёрнулся было встать, но жена остановила его взглядом.
— Я молчала, когда мне объясняли, что я не умею готовить, хотя каждый праздник проводила на кухне. Молчала, когда смеялись над моими мечтами. Над тем, что я хотела играть в театре. "Не царского рода", — сказали мне. — "Не нашего круга".
В зале стояла мёртвая тишина. Кто-то опустил глаза, кому-то стало неловко.
— А знаете, что самое страшное? — продолжала Лидия, и голос её стал тверже. — Не то, что меня унижали. А то, что я позволяла это делать. Что молчала. Что думала — авось пройдёт, авось полюбят, авось признают.
Она посмотрела на свекровь.
— Раиса Ивановна, вы всю жизнь учили людей в библиотеке. Объясняли им, что в книгах написана мудрость веков. А сами за двадцать лет не прочитали главную книгу — книгу человеческого сердца. Не поняли, что творите с живым человеком.
— Лида, — прошептал Аркадий. — Не надо...
— Надо! — резко повернулась она к мужу. — Двадцать лет назад надо было сказать. Когда твоя мать впервые назвала меня не нашего круга. Когда сёстры засмеялись над моими мечтами. Ты молчал. Как и я.
Она встала, всё ещё держа микрофон.
— Поздравляю вас, Раиса Ивановна, с юбилеем. Желаю понять когда-нибудь, что достоинство человека не измеряется его происхождением. А вам всем... — она обвела взглядом зал, — желаю никогда не оказаться в моей шкуре.
Лидия поставила микрофон на стол и направилась к выходу.
Лидия шла по ночной улице и дышала полной грудью. Впервые за двадцать лет воздух казался чистым, лёгким. Она не знала, куда идёт, но знала точно — назад дороги нет.
Телефон разрывался от звонков. Аркадий, свекровь, золовки — все требовали объяснений, извинений, возвращения. Она отключила звук и села на скамейку в парке.
Через три дня Лидия сняла однокомнатную квартиру на окраине города. Забрала только самое необходимое — документы, фотографии детей, несколько книг. Остальное оставила в той жизни, которая закончилась в ресторане.
— Мам, ты правда от нас уходишь? — спросил пятнадцатилетний Максим, когда она объяснила детям ситуацию.
— От вас — никогда, — обняла его Лидия. — От тех, кто делал мне больно каждый день, — да.
Дети восприняли развод спокойнее, чем она ожидала. Аня даже призналась:
— Мам, а я давно заметила, что бабушка с тётками тебя обижают. Мне было неприятно, но я не знала, что сказать.
Полгода прошли как один день. Лидия устроилась менеджером в небольшую издательскую компанию — наконец-то работа была связана с книгами, а не с канцтоварами. Зарплата небольшая, но её хватало на скромную жизнь.
По субботам она снова ходила на курсы актёрского мастерства. Руки не дрожали больше, когда нужно было выйти на импровизированную сцену. Голос звучал уверенно.
— У вас потрясающий драматический талант, — сказал преподаватель после одного из занятий. — Такая глубина переживаний... Вы много пережили в жизни?
— Достаточно, — улыбнулась Лидия.
Аркадий приезжал раз в неделю, привозил детей. Разговаривали они теперь по-другому — без привычного покровительственного тона с его стороны, без заискивания с её стороны. Как равные.
— Мама очень переживает, — сказал он как-то. — Говорит, что ты её неправильно поняла.
— Двадцать лет — долгий срок для неправильного понимания, — спокойно ответила Лидия.
— А Инка с Леной говорят, что ты их оболгала при всех...
— Аркадий, — остановила его Лидия. — Я не собираюсь оправдываться. Ни перед ними, ни перед тобой. Я сказала правду. Кому-то она показалась неудобной — это их проблемы.
На свой сорокчетырёхлетний день рождения Лидия устроила небольшой праздник в кафе. Пришли коллеги, соседка тётя Галя, преподаватель с курсов, подруга из детства, с которой она возобновила общение.
— Знаешь, — сказала подруга Света, — ты изменилась. Помню тебя молодой — такая была живая, весёлая. Потом стала какая-то... потухшая. А сейчас опять загорелась.
— Сейчас я снова стала собой, — ответила Лидия.
Дети подарили ей билет на спектакль в драматический театр. Аня нарисовала открытку с надписью: "Самой смелой маме на свете".
Вечером, когда гости разошлись, Лидия сидела у окна и смотрела на огни города. Телефон молчал — никто не требовал отчёта, не критиковал, не поучал.
Завтра воскресенье. Она пойдёт в театр на премьеру, потом прогуляется по набережной, почитает новую книгу. Своё время, свой выбор, своя жизнь.
Лидия улыбнулась и подумала: "А ведь научилась летать..."
Подписывайтесь на канал, делитесь своими чувствами в комментариях и поддержите историю 👍
Эти истории понравились больше 1000 человек: