Автор Дарья Десса
Глава 27
Я выхватываю телефон из кармана и набираю номер администратуры кардиологии. Когда мне отвечают, быстро объясняю ситуацию. Не проходит и трёх минут, как из лифта к нам бежит бригада во главе с Антоном Олеговичем Пономаренко во главе. Это наш новый кардиолог, и хотя устроился к нам работать недавно, но уже успел проявить себя как отличный профессионал.
В чём завотделением кардиологии не откажешь, – а Вежновец то ли из жадности, то ли ради прибавке к зарплате сохранил эту должность за собой, – людей себе в команду он подбирать умеет. Теперь новенькому предстоит доказать, что Иван Валерьевич не зря не только его на работу принял, но и, как поговаривали, стал прочить на своё место. Не главного врача, разумеется, а лишь завотделением.
Пономаренко подбегает, опускается на колени перед Вежновцом, слушает сердце, отдаёт короткие распоряжения. Главврача подключают к кардиомонитору, поднимают и увозят на каталке. Я не вмешиваюсь, поскольку командовать парадом могу только в пределах своего отделения, а здесь уже чужая вотчина. Но спешу на рабочее место, чтобы вернуться к работе и оставаться в курсе всего, что происходит с Вежновцом, так как ощущаю себя в определённой степени виноватой в том, что с ним случилось.
Но, с другой стороны, если бы Иван Валерьевич сам не раскрыл рот и не заговорил с генералом СК о возможности «договориться», прозрачно намекнув на взятку, то ничего такого бы не случилось. Ну, или всё-таки произошло, но в другое время и в другом месте. «Ладно, – думаю, пока еду в лифте. – Это всё лирика. Главное, чтобы его смогли спасти». Мне жутко надоели всяческие перемены. С благоговением вспоминаю то недолгое время, когда проработала с прежним главврачом, – моим педагогом Осипом Марковичем Швыдким.
Он во всех смыслах был консерватором чистой воды, опиравшимся на стальной постулат: «Если что-то хорошо работает, трогать не нужно». Потому его и «ушли» в конце концов: комитету по здравоохранению захотелось реформ, как можно больше и разных, они с такой лихостью принялись их внедрять, что едва не разрушили всё до основания. Назначение Никиты Гранина главврачом стало одним из таких бессмысленных телодвижений, а дальше… даже вспоминать не хочется. Одна только попытка ликвидировать отделение неотложной помощи чего стоит!
– Элли Родионовна, что же с нами теперь будет? – печально спрашивает доктор Звягинцев, на лице которого я вижу искреннее сострадание. Всё-таки Вежновец – не просто его руководитель, но и родной дядя.
– Пётр Андреевич, вы о чём? – спрашиваю его. – Предполагаете, что у нас будет новый главврач?
– Я очень желаю, чтобы дядя Ваня… То есть Иван Валерьевич выздоровел. Но вы же прекрасно знаете: всё будет зависеть от тяжести поражения сердечной мышцы, – говорит коллега. – И мне кажется, что на время его отсутствия клиникой будет руководить… – он бросает на меня короткий взгляд и тут же отводит, не решаясь продолжить.
– Ну, что же вы замолчали? Полагаете, снова назначат доктора Гранина?
– Не исключаю такой возможности, – уклончиво произносит доктор Звягинцев.
– В таком случае всем нам придётся несладко, – прямо отвечаю на это. Да, я в этом убеждена. Гранин, если встанет у руля клиники, править будет жёсткой рукой. Мне особенно крепко от него достанется, если вспомнить, как он нацелился на оформление совместной опеки над Олюшкой. Однажды уже отказался от этой идеи, а теперь снова.
Через пару часов звоню в кардиологию. На проводе доктор Пономаренко. Голос у него напряжённый и немного усталый, но спокойный – видимо, всё самое страшное уже позади.
– Антон Олегович, расскажите, как он? – спрашиваю я, с трудом сдерживая волнение в голосе.
– Элли Родионовна, ситуация тяжёлая, но стабильная. Инфаркт был обширным, локализовался в передней стенке левого желудочка. Стандартные меры реанимации оказались неэффективными – потребовалась экстренная операция. Пациенту провели интубацию трахеи, подключили искусственную вентиляцию лёгких и ввели в медикаментозную кому. Для поддержания гемодинамики начали инфузионную терапию катехоламинами. Выполнена коронароангиография, которая выявила полную окклюзию левой передней нисходящей артерии. Проведено экстренное стентирование под общим наркозом. Кровоток по коронарной артерии восстановлен, однако отмечаются признаки острой сердечной недостаточности.
Я слушаю, затаив дыхание.
– Сейчас пациент находится в реанимационном блоке интенсивной терапии. Медикаментозная кома необходима для снижения метаболической нагрузки на миокард и предотвращения вторичных повреждений головного мозга из-за гипоксии во время приступа. Будем выводить постепенно, ориентируясь на неврологический статус и показатели сердца, – Пономаренко отвечает так, словно выступает на медицинской конференции, и в данном случае это оправдано – мы коллеги, я он понимает, что скрывать от меня что-то просто глупо.
– Каковы перспективы? – спрашиваю с надеждой. Да, Вежновец для меня – сложная личность, и всё-таки врождённый гуманизм и чувство справедливости не позволяют относиться к больному иначе. Каким бы он ни был.
– Прогноз пока осторожный. Нужно оценить степень поражения миокарда через 48-72 часа. Есть риск повторного инфаркта, фатальных аритмий, отёка лёгких. Если стабилизируется, переведём на длительное наблюдение. Реабилитация займёт минимум шесть месяцев, возможно больше, если будут осложнения. Физическая активность строго ограничена, диета, постоянный контроль артериального давления и медикаментозная поддержка. Возможно, в будущем потребуется установка кардиовертера-дефибриллятора. У меня пока всё.
– Ясно… Спасибо, Антон Олегович.
– Не за что. Мы делаем всё возможное.
Повесив трубку, долго сижу в задумчивости. Сердце колет не хуже, чем у Вежновца. Всё это – его жадность, гордыня, игра с огнём – обернулось против него самого. И пусть сейчас он лежит без сознания, но жив. А что будет дальше… посмотрим.
***
Замполит Давыдкин никогда прежде под огнём не бывал. Когда вокруг него засвистели и стали вонзаться в деревья и крошить тонкие ветки пули, было ощущение, что всё это происходит с кем-то другим. Ну, или больше напоминает компьютерную игру: вот ты смотришь в экран, всё слышишь, тебя даже ранить могут, но это отражается лишь на уровне здоровья руководимого тобой персонажа. Надо лишь вовремя использовать аптечку, и всё снова станет хорошо, а чтобы умереть, нужно попасть под длинную очередь из пулемёта.
И всё же, ощущая опасность, Евгений Викторович залёг у корней высокой берёзы. Постарался отыскать между ними небольшую ложбинку и втиснулся в неё, только на этот раз не утыкался лицом вниз, а с интересом и осторожностью посматривал вокруг. В его поле зрения попали несколько спецназовцев, которые открыли ответный огонь. Их выстрелы напоминали не грохот, а громкие хлопки, – они стреляли из «валов» с глушителями. Причём не палили куда попало, а выпускали под одному-два патрона, часто меняя позицию. Рядом с Давыдкиным лежал санитар Пантюхов, он держал автомат наготове. Но не стрелял, чтобы не выдать свою позицию, – у него глушителя не имелось.
В ответ группу буквально поливали огнём. Непонятно было, на кого нарвались спецназовцы, но можно было точно понять: у стрелявших патронов немеряно. Они жгли их, не жалея, даже швырнули несколько гранат, но сделали это не умеючи – те бухнули, никому не причинив вреда.
Давыдкин посмотрел назад. У него в ногах, прикинувшись прошлогодней листвой, лежал, вжимаясь в землю, пленный. Он даже головы не поднимал, и только дрожал всем телом, вздрагивая всякий раз, когда неподалёку пролетала или врезалась обо что-нибудь пуля.
Постепенно на замполита стал накатывать липкий страх. Начало казаться, что ещё немного, и все они тут полягут. Он даже собирался было начать отступление – погибать в его планы никогда не входило. Давыдкин умел часами болтать про героизм советских воинов на Великой Отечественной и наших участников СВО, но при этом проводил между собой и ими чёткую разграничительную линию, которая, если её сформулировать, звучала бы так: «Я не настолько глуп, чтобы оказаться на их месте, мне и здесь хорошо». Но проклятая судьба распорядилась иначе, и теперь он здесь.
Внезапно стрельба затихла. Воцарилась оглушающая тишина, словно и не было ничего. Разве птицы не пели в кронах деревьев, – перепуганные шумом, они давно разлетелись отсюда подальше. Давыдкин осторожно высунулся из-за корней берёзы, посмотрел налево, направо. Потом приподнялся, чтобы увидеть, что там, впереди. Увидел, как спецназовцы из разных мест встают и движутся туда, подчиняясь неслышимой команде, – они общались между собой через портативные рации, микрофоны у которых были прикреплены к горлу и назывались ларингофонами.
Пантюхов вопросительно посмотрел на Давыдкина. Мол, что нам теперь делать? Старший лейтенант поднялся, отряхнул с одежды листья и ветки, махнул рукой, призывая следовать за ним и пошёл, куда и все. Старшина с пленным двинулись следом. Грицко был очень бледен, но старался держаться, хотя от пережитого ужаса у него подкашивались ноги, – жутко находиться под огнём своих же, притом без оружия.
Они вышли на окраину леса и оказались на обочине дороги, где чадили чёрным дымом две бронированные машины противника. Когда и кто их успел подбить, Давыдкин спрашивать не стал. Он заглянул в распахнутую дверь одной из них и, увидев то, что внутри, прижал ладонь ко рту и бросился в ближайшие кусты. Его едва не вывернуло наизнанку, – такими сильными стали рвотные позывы. К нахождению под огнём добавилось ещё одно страшное открытие – останки сгоревших солдат.
Пантюхов, когда замполит избавился от содержимого желудка, заботливо подал ему флягу с водой. Пробурчав «спасибо», Давыдкин сделал несколько жадных глотков. Потом утёр лицо и подошёл с санитаром к группе во главе с Кедром. Он затребовал от подчинённых доклад о деталях случившегося. Выяснилось следующее: колонна из двух бронированных машин противника двигалась по просёлку, когда головную подбил наш ударный дрон «Ланцет». Водитель второй, не успев затормозить, влетел первой в задний бампер. Но если в той уже все погибли и начался пожар, экипаж другой успел выбраться. Решив, что дрон был не один, и сейчас же по ним ударит второй, они кинулись под прикрытие лесного массива. Там наткнулись на спецназовцев и открыли ураганный огонь. К счастью, из наших никто не пострадал.
– Что у нациков? – спросил Кедр, явно недовольный тем, что группа могла оказаться раскрытой.
– Семь «двухсотых», один тяжёлый «трёхсотый», – доложил Дрозд.
Майор так выразительно на него глянул, что спецназовец пошёл исправлять ошибку: они сюда не за пленными пришли. Хватит и одного, а раненого врага на себе тащить подавно никто не станет. Но не успел. Пока докладывали, оказалось, к недобитому подоспел санитар Пантюхов и, не дожидаясь приказа, стал оказывать ему первую помощь. Большого смысла в том не было: у нациста оказалась прострелена грудь, и судя по алой пене, вытекающей изо рта, было пробито лёгкое. Но старшина всё-таки сделал ему укол обезболивающего, желая облегчить его страдания.
Дрозд подошёл, коротко приказал Пантюхову отойти в сторонку и не возвращаться.
– Что вы собираетесь сделать? – спросил Давыдкин.
– Выполнить приказ, – спецназовец снял «вал» с плеча.
– Как старший по званию, я вам запрещаю! Это противоречит международной конвенции о правах раненых и пленных! – возмутился замполит.
Дрозд хмуро посмотрел на него, ушёл. Вскоре вернулся с Кедром.
– Старлей, ты второй раз мешаешь нам работать, – произнёс майор суровым тоном. – В третий раз ляжешь рядом с этим, – кивок на раненого.
– То есть вы мне угрожаете? – прищурился Давыдкин.
– Предупреждаю, – сказал Кедр безо всяких эмоций, но достаточно решительно, чтобы понять: не шутит.
– Но нельзя же вот так пристрелить раненого, пусть он и враг! Как… собаку!
Майор несколько секунд очень пристально смотрел в глаза замполиту. Потом медленно вытащил из кобуры пистолет с глушителем, протянул Давыдкину и сказал:
– На, если ты гуманный такой, сделай сам.
– Что… сам? – немного отшатнувшись, спросил Евгений Викторович.
– Помоги ему, – сказал майор.
– Но как? Санитар уже вколол анестезию, а тут вообще-то операция нужна…
– Не глупи, старлей. Ты понял, о чём я. Сделай «двухсотым».
– Н-н-не совсем…
– Мы на войне, замполит, – сказал Кедр, приблизившись вплотную. – На той, где никакие международные конвенции не соблюдаются. Но не мы это начали, а те нацисты, с которыми приходится иметь дело. Они же в щенячьем восторге от тех, которые в своё время маршировали с факелами по улицам немецких городов и вскидывали руку в приветствии. Ты взял пленного? Хорошо, тащи свою обузу. Но на меня другие не вешай. Давай так. Или ты сейчас сам недобитка сделаешь, или я – твоего Грицко. Договорились? Считаю до пяти, – Кедр сделал знак, и Дрозд направил на пленника автомат. «Обуза» мелко задрожала, закрыв глаза.
Давыдкин смотрел на майора расширенными от ужаса глазами.
– Вы… не посмеете… – прошептал он.
– Раз.
– Послушайте, товарищ майор, но так нельзя!..
– Два.
Замполит нервно сглотнул.
– Я напишу на вас рапорт. У меня есть связи с штабе группировки…
– Три.
– За такое поведение вас подвернут военному суду! Нельзя расстреливать…
– Четыре.
– Евгений Викторович, возьмите пистолет, так лучше будет, поверьте, – подсказал Пантюхов.
Давыдкин посмотрел на него, как на умалишённого. Но протянул руку, взял оружие, навёл на раненого. Тот ещё был жив, но дыхание стало поверхностным, он потерял сознание. Его пребывание на этом свете подходило к концу, но замполит об этом не догадывался, поскольку ничего не смыслил в медицине, да и не интересовался ей никогда.
– Пять!
– Нет! – взвизгнул Давыдкин и бросил пистолет.
Майор подобрал его, сунул в кобуру. Глянул на раненого. Тот отмучился.
– Повезло тебе, замполит, – коротко бросил командир группы и подал знак, означавший «Выдвигаемся!»
Спецназовцы, наблюдавшие за происходящим из нескольких мест, – кучковаться, они знали, на этой войне было категорически запрещено, налетит дрон и сделает братскую могилу, – пошли за Кедром. Дрозд тоже убрал автомат и пошёл к своим. Давыдкин стоял, мелко дрожа и ощущая жуткий холод. В нём кипели ненависть, страх и много других чувств. Он твёрдо решил отомстить майору за пережитое унижение.
– Евгений Викторович, нам пора, иначе отстанем, – негромко сказал Пантюхов, и Давыдкин пошёл, углубляясь в лес за спецназовцами.
Он шёл, подавленный и растерянный, злой и ненавидящий, перепуганный до глубины души и до жути боящийся этого Кедра, который теперь ему казался дьяволом во плоти. В голове у замполита, который всегда считал себя либералом, не укладывалось: как можно так себя вести?! Живого и главное безоружного человека просто лишить жизни только потому, что он может стать обузой?! Поведение майора казалось дикостью бесчеловечной.
На фоне этого у Давыдкина внезапно возникла мысль: отстранить Кедра от командования группой, приняв его на себя, и скомандовать возвращение. «Только нужно придумать какой-то повод, чтобы это не выглядело, как неисполнение приказа, – подумал замполит и стал перебирать варианты. – Нельзя же просто сказать, будто мост слишком хорошо охраняется. Наверное в штабе на это всем плевать, да и Кедр скорее всего воспользуется ударом артиллерии или ракетчиков. Они туда идут, наверное, чтобы с земли наводить, лазерное целеуказание делать или как там эта ерунда называется».
Тут же появилась вторая мысль: «Что, если дать группе выполнить задание, а на обратном пути низложить майора? Нет, он тогда будет герой, а таких не судят». Давыдкин опечалился. Уж очень ему хотелось отомстить Кедру за надругательство над его волей, но замполит придумать ничего не мог.
– Господин старший лейтенант, – послышался вкрадчивый голос Грицко.
– Чего тебе? – ответил офицер, недовольный тем, что его прервали.
– Тут неподалёку село есть одно, у меня там родня.
– И что?
– Ну… мы можем… Убежать к ним. Я же вижу, как этот Кедр вас ненавидит. Мне кажется, он при удобном случае и вас, и товарища старшину… не пожалеет, – сказал пленный и, сам того не подозревая, поселил в сердцах замполита и его помощника червя сомнения.