Автор Дарья Десса
Глава 28
– Эллина Родионовна, вас вызывает исполняющий обязанности главного врача, – слышу в телефонной трубке голос Александры Фёдоровны, секретаря Вежновца. Это происходит через двое суток после того, как наш не в меру эмоциональный Наполеончик, едва не нарвавшись на уголовное дело о взятке, пережил инфаркт миокарда. Теперь он по-прежнему в палате интенсивной терапии, весь в трубках и проводах, в сознание не приходил. Но наверху ему уже быстренько сыскали замену. Что ж, с одной стороны правильно: у нас крупная клиника, без руководителя оставаться не должна.
Поднимаюсь в приёмную, Романова сидит, поджав губы, её лицо отдаёт некоторой бледностью. То ли освещение такое, – за окном хмурая беспросветная питерская погода, то ли что-то другое повлияло на цвет. Подхожу, смотрю и тихо спрашиваю:
– У вас всё хорошо?
Она тяжело вздыхает, словно ей на плечи опустили тяжкий крест, и говорит:
– Ну, как вам сказать, Эллина Родионовна. Боюсь, с этого дня наша с вами работа кратно усложнится.
Не понимаю, почему она так говорит, на душе становится тревожно. Захожу в кабинет главврача. Там уже собрались все его заместители, заведующие отделениями, некоторые привели с собой помощников, чтобы те всё записывали, – народу довольно много, и это больше напоминает видеоконференцию с министерством здравоохранения России, на которых Вежновец обычно тянул всех, чтобы, если вдруг прозвучит «оттуда» какой-нибудь сложный вопрос, нашёлся бы среди присутствующих тот, кто подскажет.
Вижу Никиту Гранина. Сердце ёкает, когда замечаю его, но он не на главном месте сидит, а справа от него, как обычно и полагается заведующему клиникой. Из этого делаю вывод, что мой бывший не станет главным врачом. Но кто же тогда?! Вот это интрига. Жалею, что не успела расспросить Александру Фёдоровну, а она то ли не успела сообщить, то ли нарочно этого не сделала, пожелав, чтобы я помучилась. Хотя нет, вряд ли. Просто сама не знает, и у неё, видимо, был только слух, она не решилась его распространять.
Это всё ладно, меня больше всего заботит другое: раненого бойца с позывным Янтарь привезли в Санкт-Петербург. Вчера вечером его доставили в офтальмологическое отделение нашей клиники. Его заведующая согласилась разместить парня у себя на некоторое время, пока утрясаются вопросы, связанные с предстоящей операцией и лечением. Кто всё-таки станет за это платить?! Плох он или хорош, но Вежновец так и не успел ничего сделать, – слёг с инфарктом. Завотделением сама решить этот вопрос не может, – не в её компетенции. Я бы, окажись на её месте, рискнула бы. Но у меня есть, кому заступиться в случае чего.
Мы сидим, перешёптываемся, обсуждаем что угодно, но только не кандидатуру главного врача. Наконец, двери раскрываются, разговоры мгновенно стихают, и в конференц-зал чётким уверенным шагом, словно собирается принимать парад на Красной площади, входит… совершенно незнакомая женщина лет примерно пятидесяти. Оцениваю её внешность: лицо овальное, с чёткими, почти гранитными чертами – будто высеченное мастером, не знающим жалости к мягким линиям. Кожа матовая, идеально выровненная, без признаков возраста или усталости, словно время просто боится к ней прикоснуться. Глаза тёмные, глубоко посаженные, с холодным стальным блеском, в котором нет ни капли дружелюбия, но заметно умение повелевать. Брови – аккуратные, слегка приподнятые, как будто она постоянно задаёт кому-то немой вопрос: «Ты действительно это сказал?»
Нос прямой, чуть заострённый, с намёком на аристократизм, но больше – на решимость. Губы тонкие, подкрашены в бордовый оттенок, который скорее дополняет, чем украшает, – цвет не для флирта, а для демонстрации вкуса и уверенности. Волосы собраны в строгий низкий пучок, тёмные с едва уловимым серебристым отливом, будто они уже пытались поседеть, но были решительно поставлены на место. Ни одна прядь не смела выйти из ряда.
Одета она в строгий деловой костюм – тёмно-серый, почти чёрный, двубортный, с идеальными линиями плеч и без единой лишней складки. Рубашка светло-бежевая, шёлковая, с прямыми манжетами и аккуратным воротником. Юбка – до колена, прямого кроя, будто обозначающая границу между ней и остальными. Обувь – классические туфли на устойчивом каблуке, лаковые, чёрные, с минималистичной фурнитурой. Никаких украшений, только контроль и функциональность.
Её появление не взрывает зал, не вызывает перешёптываний или восклицаний. Наоборот – в комнате становится словно тяжело дышать. Как будто воздух сжался, стал плотнее и холоднее. Она не улыбается. Не кивает. Просто стоит, и этого достаточно. Её присутствие давит не криком, не жестом, а самим фактом существования. Это человек, привыкший быть правым, и если ты осмелишься сомневаться, тебе придётся доказать это всерьёз. А лучше – не осмеливаться вовсе. Всё в ней говорит о дисциплине, контроле и безупречном понимании того, что каждое решение имеет цену. И она эту цену знает всегда.
– Здравствуйте, коллеги! – важным тоном произносит она. Но на место главврача не садится, кого-то ждёт. В ответ раздаются разрозненные неуверенные голоса. Так ученики встречают нового педагога, от которого ещё неизвестно, чего ждать, но уже страшновато.
Не проходит и минуты, как появляется она, во всём блеске своего могущества, – Клизма, она же первый заместитель главы комитета по здравоохранению Мария Викторовна Краскова. В чопорном деловом костюме, выгодно подчёркивающем её худощавую стройную фигуру. Она шагает на высоких каблуках, цокая по паркетному полу (при Швыдком он был покрыт линолеумом, но Вежновец распорядился отремонтировать конференц-зал, вбухав сюда миллионы), встаёт рядом с незнакомкой и говорит:
– Добрый день, коллеги. Разрешите представить: временно исполняющая обязанности главврача клиники имени Земского – Нора Леонардовна Мороз!
После этих слов вижу, как некоторые ёжатся, словно в конференц-зале резко понизилась температура. У самой по телу бежит неприятный холодок. Клизма продолжает презентовать:
– До назначения на эту должность Нора Леонардовна возглавляла областной клинический диагностический центр, где провела масштабную реорганизацию работы поликлинического звена, внедрила систему электронного документооборота и значительно сократила сроки ожидания диагностики. Работает в сфере здравоохранения более двадцати семи лет. Образование – Первый Московский государственный медицинский университет. Специализация: терапия, организация здравоохранения. Кандидат медицинских наук, автор ряда публикаций по оптимизации работы стационаров в условиях дефицита ресурсов. Методы работы – чёткие, последовательные, без лишней лирики. Ожидает от подчинённых профессионализма, ответственности и умения работать в режиме повышенной нагрузки. Пунктуальность и исполнительская дисциплина для неё – не формальность, а базовые условия сотрудничества. Считает, что система должна работать, даже если кому-то тяжело. И будет лично следить за тем, чтобы так и было. Добро пожаловать, Нора Леонардовна!
Мы слушаем всё это придавленные, пришибленные. Вежновец многим не нравился, он вёл себя порой, как глупая истеричная баба, иногда – как рассудительный хладнокровный жулик, но был кардиологом с золотыми руками. Ну, а что в душе напутано, так кто из нас без греха? Теперь же ощущение, что нами станет руководить Павел Первый в юбке. Сушёная вобла с ледяным взглядом. Мне становится очень неприятно даже просто на неё смотреть. Перед нами не врач, по сути, а бюрократ от медицины.
Потом Нора Леонардовна что-то говорит про показатели, оптимизацию, а я уже не слушаю. Не хочу, неприятно. У меня одно желание – поскорее вернуться к себе в отделение, чтобы заняться судьбой Янтаря. От этой Мороз ничего хорошего явно ожидать не приходится. Даже пробовать не стану. Она теперь И.О., значит будет делать всё, чтобы заслужить похвалу комитета и лично Клизмы. Они, кстати, чем-то даже похожи. Видать, Краскова себе под стать подбирала нам главврача.
Возвращаюсь, печалюсь, не зная, что делать. Но неожиданно на ум приходит то, о чём мне сказала однажды незабвенная Народная артистка СССР Изабелла Арнольдовна Копельсон-Дворжецкая: «Элли, у меня много всяких драгоценных побрякушек, – подарки поклонников и, – она тогда игриво усмехнулась, – любовников. – Когда меня не станет, употреби их на благое дело. Не любовников, само собой, – старушка рассмеялась, – их косточки давно уже обглодали кому положено. Я про ценности. Может, кому-то понадобится помощь. Так ты смело неси в ломбард или куда там. Жизнь человеческая куда важнее этого барахла».
Вот так и сделаю. После работы еду на квартиру Изабеллы Арнольдовны, открываю сейф в стене, достаю шкатулку. Беру перстень, украшенный крупным изумрудом, и прикидываю: хватит ли его, чтобы оплатить операцию Янтарю? Понимаю, что даже если нет, возьму ещё. Молодой парень должен видеть, Копельсон-Дворжецкая бы одобрила мой поступок.
***
Ещё через пару часов, когда отряд спецназа приблизился к одному Кедру известной точке на маршруте, поступил приказ сделать привал. Расположились в глухом месте, – глубоком, поросшем мелким ивняком овраге, по дну которого тянулся, едва заметный среди зарослей, ручей. Но здесь можно было не бояться, что рассмотрят вражеские дроны – слишком густо склонились ветви наверху, а продираться сквозь них беспилотные летательные аппараты ещё не научились. Разве что «комики», но тем проще: нырнул, вонзился и взорвался.
Расположились, стали перекусывать. Спецназовцы, поскольку ни замполит, ни его помощник и тем более пленный еду с собой не прихватили, – первые двое рассчитывали на то, что кормить станут на месте, куда прибудут, – поделились с ними сухпайками. Есть пришлось всухомятку, не разжигая огня, – слишком опасно. Давыдкин брезгливо пережёвывал холодную кашу с тушёнкой, вспоминая, как совсем ещё недавно посещал лучшие рестораны своего города, оставляя порой в счёт оплаты по нескольку десятков тысяч рублей. Для него это не было проблемой. Теперь, почти давясь, приходилось питаться тем, что замполит посчитал про себя отбросами.
Зато Пантюхов и Грицко жевали с таким аппетитом, аж за ушами трещало. Особенно пленный, который уж и забыл, когда последний раз нормально ел. В их армии интенданты – лютые звери. Парень признался, что порой до подразделений доходила едва треть от положенного, остальное разворовывалось ещё на складах, щедро снабжаемых из-за границы. Правда, по принципу «на тебе, Боже, что нам не гоже», то есть в основном всяким барахлом, залежавшимся со времён Холодной войны. Но тем, кто на фронте, влачащим полуголодное существование, и это сходило за радость.
– Дядя моей бабушки на войне кинооператором был, – неожиданно вспомнил Пантюхов, когда лежали, блаженно раскинувшись на сухой листве.
– Это ты к чему сейчас? – недоумённо спросил Давыдкин.
– Ну, как же… День Победы скоро, вспомнилось просто, – пожал плечом санитар.
– Нашёл кем гордиться, – заметил старший лейтенант. – Вот если бы он танкистом был или лётчиком, а тут, подумаешь, кинооператор какой-то, – он даже хмыкнул презрительно, нисколько не побоявшись обидеть подчинённого. Давно привык к тем, кто ниже по ранжиру, относиться снисходительно, а порой и наплевательски. Таковыми он считал не только работников своей службы, но и вообще всех, задействованных в масс-медиа.
Во всей области про Давыдкина каждый сотрудник СМИ или издательства знал: Евгений Викторович, если заключает с ними контракт, запросто может кинуть. То есть не выполнить свои обязательства. Таких было много, суммы порой звучали немалые. Но всё равно шли и даже уговаривали подписать договор. Нефтегазовая отрасль всё-таки, денег много.
– А я всё равно горжусь, – сказал упрямо старшина. – Вот и мой дед, и бабушка тоже так про него говорили. Дед, прошедший Курскую дугу, раненый там и контуженный, особенно: «Ну чего ты, Ванька, на войне делал? По тылам шарахался. Попробовал бы на передовой!» – так он ему говорил.
– Ванька – это кто? – спросил Грицко.
– Так родной дядя моей бабушки, говорю же, – ответил Пантюхов.
– Так что же он особенно содеял? Каждый вечер крутил «Два бойца» или, может, «Цирк» с Любовью Орловой? – продолжил изгаляться Давыдкин.
– Вот-вот, я тоже много лет верил в это. Перед отправкой на СВО полез в интернет и ахнул, когда увидел там его фотографию. И главное – награды: две медали «За боевые заслуги», ордена Красной Звезды и Отечественной войны II степени, медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне», – с гордостью произнёс Пантюхов.
Некоторое время все молчали, и даже Давыдкин, который давно позабыл, что такое совесть, ощутил её крошечный укол.
– Ну, ты же сам сказал: кинооператор. Видать, этот Иван штабным хорошо фильмы показывал, вот и заслужил. Знаешь, не всем и не всегда что в те годы, что теперь, награды давали, – произнёс замполит.
Старшина стиснул челюсти. В другой обстановке он бы наплевал на устав, субординацию и прочую ерунду, подошёл бы к Евгению Викторовичу и смазал ему кулаком по физиономии так, чтоб зубы брызнули. Но пребывание в глубоком тылу противника напрочь запрещало такое поведение. Сначала бы он вмазал Давыдкину, а потом спецназовцы обоим бока намяли.
– Дядя Ваня заслужил свои награды, – упрямо произнёс санитар. – Я читал наградной лист, за что ему дали первую медаль «За боевые заслуги». Пантюхов, напрягая память, прикрыл глаза и наизусть продекламировал: «4 декабря 1941 года во время уличных боёв в городе Елец товарищ Харламов с двумя бойцами получил боевую задачу: не пропускать немецких автоматчиков через мост реки Сосны на восточную сторону города. Эту задачу он выполнил отлично. Лично убил четырёх и ранил двоих фашистов. Кроме этого, товарищ Харламов активно участвовал в боях в деревне Ольшанец и под городом Ливны».
– Геройский был человек, – тихо произнёс Грицко.
– Согласен, – нехотя признал свою ошибку Давыдкин. На самом деле ему и на этот раз было глубоко наплевать, кто там и за какие заслуги ордена получал. Рассуждал он так: «Больше восьмидесяти лет прошло, какая разница?» Потому и теперь, накрывшись курткой, постарался уснуть, – его терзали мутные сомнения, что ночью придётся снова куда-то долго и тяжело идти.
Так и получается. Только двигаться теперь приходится, стараясь ступать осторожно, чтобы ни одна ветка не шелохнулась, не треснула под ногами. Давыдкин всё порывался включить лежащий в кармане маленький фонарик, но стоило его достать, как это заметил Дрозд и показал старлею огромный кулак в тактической перчатке. Замполит скрипнул зубами от досады и убрал вещицу. Всё неприятное, что с ним происходило, он старался тщательно сохранять в памяти, чтобы потом воспроизвести на бумаге, а лучше – в электронном виде. И про зверские повадки майора Кедра, и про хамство Дрозда, и про всё остальное.
– Господин офицер, так вы подумали над тем, что я вам предложил? – шёпотом произнёс Грицко. – Тут до деревни совсем рукой подать, километра три по прямой. Там сначала небольшое поле, на нём свёклу сажали, потом низинка с озерцом, а дальше подняться на пригорок, и село Березлянка. Там у меня старший брат матери живёт, дядька мой.
Замполит бросил на пленного короткий взгляд. Нужно было решаться. Чем дальше отряд уходит в тыл противника, тем опаснее.
– И что я там делать буду? – спросил Давыдкин.
– Зато живы останетесь, – резонно ответил пленный, заставив офицера крепко задуматься.
– А меня потом ваша территориальная оборона в плен возьмёт, а когда узнают, что политработник из госпиталя, к стенке поставят.
– Ну и представления у вас, пан офицер, – хмыкнул Грицко. – Наоборот, ценить будут. Вас же можно обменять на десяток рядовых. И там же знают: замполиты в бой не ходят, у вас на руках ничьей крови нет.
– Верно, я даже стрелять-то… – Евгений Викторович криво усмехнулся.
Их разговор не остался незамеченным для санитара Пантюхова. Но своё мнение он предпочёл не высказывать.