Если бы мне кто-то год назад сказал, что в самой чёрной тоске, когда мир рушится, а внутри только пустота, меня спасёт собака из приюта — я бы не поверила. Не то чтобы я не любила животных. Просто, когда умирает мама, тебе не до собак.
А потом я увидела её глаза.
И поняла — это знак. Мамин знак.
Маме стало хуже весной. Она долго держалась, смеялась, говорила, что просто слабость, возраст. А я верила. Или делала вид, что верю — ведь если не произносить вслух страшные слова, они не сбудутся, правда?
Я жила недалеко. Приходила, варила суп, смотрела с ней старые фильмы. Мы с мамой любили одну и ту же ерунду — советские мелодрамы, где всё просто: любил, ждал, нашёл. Мама на них всегда плакала, а я делала вид, что нет.
А потом она перестала вставать. Я вызвала скорую.
Больница. Диагноз. Три месяца.
Три месяца жизни, где я перестала быть собой. Только мама. Только врачи. Только уколы, капельницы, испуганные глаза. Только её шепот:
— Не плачь, я всё чувствую… Я буду с тобой, слышишь? Всегда.
А потом всё.
После похорон я не жила — просто существовала.
Сидела в её кресле. Не могла выбросить ни одной вещи. Открывала шкаф, вдыхала запах. Её пальто. Её духи. Книга с закладкой.
Мне было тридцать пять, и я вдруг поняла, что у меня никого нет. Совсем.
Папа ушёл давно. Мужа — не случилось. Подруги — есть, но у них жизнь. А у меня — чёрная дыра.
Однажды, проснувшись ближе к обеду, я поняла: я ни с кем не говорила уже три дня. Даже не произносила ни слова. Только тишина.
В тот день я пошла за хлебом. На улице было зябко, моросил мелкий дождь. Возвращаясь домой, я почему-то свернула на соседнюю улицу — просто шла, не думая.
И вдруг увидела калитку. На ней была табличка:
«Приют. Ищем дом. Собаки и кошки».
Я стояла и смотрела. Сквозь дождь, сквозь серое небо, сквозь усталость.
Что-то дрогнуло внутри. Тихо. Как щелчок в сердце.
На следующий день я пришла. Сначала просто смотрела. Потом спросила, можно ли посмотреть собак.
Я не искала никого. Не думала ни о чём. Просто хотела побыть в месте, где кто-то ждёт. Пусть даже просто еду или ласку.
И тогда я увидела её.
Серая. Невзрачная. Сидела в углу вольера, не лаяла.
Но смотрела.
И в этих глазах — всё. Покой. Грусть. Усталость. Принятие.
И — мамин взгляд. Я не шучу.
Я знаю, как это звучит. Но я застыла. И не могла оторваться.
— Это Жуля, — сказала волонтёр.
— А почему Жуля?
— Так назвали тут. Она тихая. Очень… домашняя. Как будто раньше у бабушки жила.
У бабушки. У бабушки…
Мама так говорила про себя, когда играла с племянником сестры. «Бабушка тебя любит».
У меня задрожали пальцы.
— А можно с ней погулять?
— Конечно. Только поводок наденем.
Она вышла спокойно. Не металась, не скакала, не тянула. Просто шла рядом. Несколько раз обернулась. И снова — эти глаза.
Мама. Та же мягкость, та же тишина. Как будто шепчет:
«Ну вот, ты нашла меня».
Я не взяла её сразу. Возвращалась трижды. Привыкала. Проверяла. Себя, её, этот странный трепет в груди.
На третий раз решилась.
— Я хочу её домой. Навсегда.
Дома она обнюхала коридор, диван, подошла к окну. Потом села у маминых тапок, которые я никак не могла выбросить.
Посмотрела. Глубоко. Пронзительно.
Я села рядом. Заплакала.
И она лизнула мою щёку. Молча.
С тех пор мы вместе.
Первые недели я будто оживала.
С Жулей надо было гулять, вставать, готовить еду. Она не ела сухой корм, нос воротила. Я варила ей кашу с печёнкой.
— Ну конечно, ещё та привереда, — говорила я, и сама себе удивлялась — я снова говорю вслух.
Мы ходили в парк. Я снова начала снимать на телефон. Смеяться. Улыбаться.
Жуля везде была рядом. Она не любила громкие звуки, чужих людей. Но меня — держалась как тень.
Я не могла оставить её одну. В магазине скулила под дверью. В ванной — ждала у порога. На кухне — лежала у ног.
Как мама. Когда я болела, мама тоже сидела у кровати, гладила по голове.
Однажды, проснувшись от ночного кошмара, я всхлипнула во сне — и проснулась от тёплого носа у щеки. Жуля лежала рядом, прижимаясь, и дышала медленно, ровно.
— Всё хорошо, девочка… Я с тобой, — прошептала я.
И снова заплакала. Но слёзы были светлыми.
Мы с Жулей стали семьёй.
Я снова начала готовить, слушать музыку, даже звала подруг. Все говорили, что она особенная. Мудрая. Понимающая.
— Такое чувство, будто она всё знает, — как-то сказала Оля.
— Знает, — кивнула я. — Она знает, что мне нужно было не просто собака. Мне нужна была она.
Недавно я нашла в маминых бумагах старую записку. Почерк — родной, наклонённый:
«Если вдруг меня не станет, помни: я рядом. В каждом твоём дне. В каждом дыхании. Я приду. Ты узнаешь».
Я читала и дрожала.
Потом подошла к Жуле, обняла её и прошептала:
— Я узнала. Прости, что не сразу.
Иногда я думаю: может, это совпадение.
Но потом Жуля снова смотрит на меня.
И в этом взгляде — всё.
Мамин голос. Её тепло. Её любовь.
И я больше не одна.
Если у вас тоже была похожая история — напишите об этом в комментариях.
А чтобы не пропустить следующие рассказы — подпишитесь, впереди много душевного.