Октябрь был не по-осеннему злым.
Не тот, золотой и солнечный, про который стихи пишут, а серый, нудный, дождливый.
Уже четвёртый день ливень то лился стеной, то моросил с противным ветром. На улицах лужи, в небе слякоть, настроение — хуже не придумаешь. Я шла с почты, кутаясь в шарф и всё повторяя про себя: «Домой бы, поскорее бы...» — как мантру. Куртка промокла, зонт снова вывернуло — в третий раз за неделю. Левый сапог начал предательски хлюпать — дырочка старая дала о себе знать.
Мир в такие дни становится серым не только снаружи, но и внутри. Всё раздражает: ветер, капли на лице, мокрые пакеты, ворчливые прохожие, даже сам факт, что ты снова одна, снова домой — в пустую, холодную квартиру. Я шла, смотрела под ноги, чтобы не наступить в особо глубокую лужу, и вдруг… какой-то тонкий писк. Как будто что-то крикнуло — едва слышно, в самом краю сознания.
Сначала я подумала — показалось. Дождь же, в ушах шумит. Сделала ещё шаг — снова. Прямо рядом. Остановилась. Подняла голову, обернулась. И тут заметила у мусорных баков, в мокрых листьях, коробку из-под обуви. Картон расползся, одна сторона уже развалилась, и внутри что-то шевельнулось.
Я подошла ближе. Сначала нерешительно. Чего уж скрывать — не то чтобы я страшно любила животных. В детстве у нас не было ни кошек, ни собак. Мама не разрешала, да и квартира была маленькая. Потом — работа, дети, заботы. Всё некогда, не до того. Муж мой, покойный, вообще не переносил запах кошек, аллергия у него была. А тут — я, почти 65, вдова, живу одна. Что мне кот? Я, по правде, не знала даже, чем их кормят.
Но подойти всё же подошла. Нельзя не подойти, когда кто-то зовёт, пусть и тихо.
В коробке сидел котёнок. Маленький. Такой худющий, что ребра сквозь мокрую шерсть. Весь дрожал. Глаза — синие, как у младенца, смотрели прямо в душу. И пискнул опять. Совсем жалобно.
Я присела рядом. Мокрый асфальт, грязь на коленках — неважно. Он протянул лапку, будто просил: возьми. Я взяла.
Держала его у груди, прижимала, как младенца. Он тёрся мокрой мордочкой о воротник, прятался, замерзал. А я шла и не чувствовала холода. Только одно крутилась в голове: «Ну как тебя, бедолага, тут бросили? Как же так можно?..»
Дома посадила его в корзину для белья, застелила старыми полотенцами. Поставила рядом блюдце с молоком — пил, как голодный зверёк. Потом свернулся клубком, урча, и уснул.
Я стояла рядом, слушала это его крошечное урчание — и вдруг поняла, что плачу. Тихо, в полный голос. Меня саму это удивило. Я давно уже не плакала. Слёзы высохли за два года после смерти Ивана. Тогда я ревела взахлёб — в подушку, в платок, в кухонную тряпку. А потом как-то затихло. Жила, как жила. А тут — прорвало.
В ту ночь я спала рядом с ним. Прямо на диване в зале, накрылась пледом, а он свернулся у меня в подмышке. Как будто боялся, что исчезну.
Назвала его Тимошкой. Само имя пришло, как будто он уже давно у меня жил. На третий день он начал оживать — скакал по квартире, цеплялся за шторы, гонял клубки ниток. Я ворчала: «Ох ты ж, вредина...» А внутри — светло было. Дом ожил. Впервые за долгое время.
Интересно, раньше я всегда думала: если бы завела животное, то точно собаку. Преданного, умного пса, с которым гуляешь в парке. А тут — кот. Независимый, шкодливый. И всё же... он будто почувствовал, куда ему надо.
Я стала разговаривать с ним. Сначала — в шутку: «Ну и кто это опять натаскал носков под кровать?» Потом — уже всерьёз: «Знаешь, Тимоша, я сегодня весь день ни с кем, кроме тебя, и не говорила».
Он отвечал по-своему — урчал, смотрел внимательно с дивана, будто действительно слышал. А может... и правда понимал. Только по-своему, по-кошачьи — спокойно, молча, рядом.
Я начала жить иначе. Не торопилась выключить свет, если за окном темно — вдруг он боится. Стала варить ему курочку, отказывала себе в пирожках, но покупала хороший корм. А однажды поймала себя на том, что мурлыканье Тимошки слышу уже даже в магазине — он стал частью меня.
Через пару месяцев он заболел. Носик горячий, есть не хочет, лежит, не урчит. Я в панике. Впервые за долгое время — паника. Побежала в ветеринарку. Там поставили инфекцию, прописали лекарства. Я не отходила от него три дня, спала рядом, гладила, капала, кормила с ложки. Как за ребёнком ухаживала.
Он выкарабкался. А я вдруг поняла, что за эти недели — люблю. По-настоящему. Как родного. Не как «животное в доме», а как часть себя.
Знаете, что самое странное? С ним я снова стала вспоминать своего Ваню — не со слезами, а с теплом. Как он кофе по утрам пил, как газету читал, как говорил: «Ну ты, баба, и романтик». Я рассказывала всё это Тимошке. А он слушал. Молча. Но так внимательно, что мне казалось — ему тоже не хватает Ивана.
На Рождество дети приехали. Сын сразу спросил:
— Мам, ты с ума сошла? У тебя кот? Ты ж всегда говорила — не твоё.
А я ему ответила:
— Вот видишь, сынок... Сама раньше не знала, какое моё.
Они, конечно, поворчали. Дочь проверила, чем я кормлю, правильно ли ухаживаю. Но в конце концов, уехали. А Тимоша остался.
Теперь он мой спутник. Мы вместе встречаем рассвет, вместе обедаем, вместе слушаем радио. Он мурчит — я улыбаюсь. Он смотрит в окно — и я рядом. Мы как два старика, пережившие многое. Но всё ещё вместе.
А знаете, однажды я услышала от соседки: «Оль, ты будто помолодела». И я засмеялась. Может, и правда. Может, это Тимошка — мой секрет молодости. Или просто — мой повод жить.
И вот думаю: тогда, в ту дождливую ночь, ведь могла же пройти мимо. Ну, не услышать. Или услышать — и сделать вид, что нет времени. Что не моя забота. Но не смогла. Не смогла пройти мимо. И теперь — не представляю, как бы я жила без него.
Если у вас тоже была похожая история — напишите об этом в комментариях.
А чтобы не пропустить следующие рассказы — подпишитесь, впереди много душевного.