— Максим, у тебя что, две мамы? — спросила я, разглядывая его телефон, где рядом с «Мама» высвечивалась моя кличка.
— Не говори глупостей, Алина. «Мама» — это мама, а «Мамуля» — это ты, — он улыбнулся и чмокнул меня в щёку, как ребёнок целует бабушку на Пасху — по обязанности.
Я похолодела. Мне тридцать два, я не хочу быть «мамулей». Хочу быть женщиной, любимой. Его настоящая мама, Ирина Петровна, отстаивала свою территорию лучше, чем пограничники в фильмах про войну. Она всегда была между нами — как третий пододеяльник в нашей постели, как её голос в нашей тишине.
— А почему я не могу быть просто «Алина»?
— Мне так нравится, — он пожал плечами, и в этом жесте было что-то детское и одновременно упрямое, будто говорил: «Не трогай мою игрушку». — К тому же ты ведь тоже заботишься обо мне. Почти как мама.
Почти. Ключевое слово в наших отношениях. Я почти жена. Почти хозяйка. Почти центр его вселенной. Но всегда с этой оговоркой — почти.
Когда пять лет назад Максим впервые пригласил меня на свидание, я была уверена, что встретила умного, независимого мужчину. Карьерист, финансовый аналитик, тридцать один год — самое время для серьёзных отношений. Его немного старомодная галантность умиляла. Он открывал дверь, помогал надеть пальто и всегда спрашивал, не холодно ли мне. Тогда эта забота казалась знаком внимания. Теперь я знаю — это был первый симптом.
На третьем свидании мне позвонила мама. Я извинилась и ответила.
— Привет, мам.
Максим оживился, как будто услышал пароль, открывающий сейф с драгоценностями.
— Ты тоже близка с мамой? — спросил он с такой надеждой, что я растерялась.
— Ну да. Как большинство людей, наверное.
— О, нет, — с гордостью сказал он. — Большинство не понимает, какое это счастье — настоящая близость с мамой. Моя мама — мой лучший друг.
Я кивнула, думая, что это мило. Тридцатитрёхлетний мужчина, который не стесняется говорить о любви к матери — это даже трогательно. Ведь так?
Месяц спустя я впервые пришла к нему домой. Квартира выглядела как музей детства холостяка: идеально чистая, словно в ней никто не живёт, а на полках — забавные фигурки супергероев. На стене висела огромная фотография — Максим в выпускном костюме стоит рядом с хрупкой светловолосой женщиной. Она держала его под руку так, словно он был её кавалером на светском рауте.
— Это твоя мама? — спросила я очевидное.
— Да, — он улыбнулся с нежностью, которую я ещё ни разу не видела на его лице. — Красивая, правда? В меня пошёл.
Я согласилась, хотя сходства почти не видела. Он был похож на отца, которого я никогда не встречала. Позже я узнала, что отец ушёл, когда Максиму было пять. «Слишком слабый человек для такой женщины, как мама», — говорил он с оттенком презрения. Ирина Петровна поднялась из продавщиц до директора магазина, одна вырастила сына, выучила его в престижной школе. Он говорил об этом так часто, что я могла пересказать эту историю наизусть, как заклинание.
Через две недели меня пригласили на знакомство с мамой. Ирина Петровна оказалась высокой стройной блондинкой с идеальной осанкой и глазами, которые сканировали тебя, как рентген. Она обняла меня так крепко, словно проверяла прочность моего скелета.
— Наконец-то я вижу девушку, которая украла сердце моего мальчика! — воскликнула она, но в глазах читалось: «Украла? Пока только попыталась».
Мы сидели за столом, заставленным домашними блюдами. Ирина Петровна положила Максиму картофельное пюре, отрезала мясо и налила компот — всё в определённой последовательности, словно исполняла ритуал.
— Максимушка у нас привередливый, — пояснила она мне. — С детства не любит, когда еда смешивается на тарелке.
Максим, тридцатитрёхлетний мужчина, солидный финансист, кивал, как первоклассник, получивший похвалу от учительницы.
— Алиночка, а ты готовить любишь? — спросила свекровь с интонацией следователя.
— Когда есть настроение, — ответила я честно.
Ирина Петровна переглянулась с сыном, словно они обменялись телепатическим сообщением: «Вот видишь, я же говорила».
— Максимушка очень любит домашнюю еду, — сказала она. — Особенно борщ с пампушками. Я тебе рецепт дам, если хочешь.
Рецепт появился в моей сумке через пять минут — распечатанный, с фотографиями каждого этапа и пометками на полях. «Не солить сразу!» «Томить не менее 40 минут!»
После обеда Ирина Петровна достала альбомы. Вот Максим в три года с игрушечным пистолетом. Вот в семь — в костюме зайчика на утреннике. Вот в пятнадцать — с первой грамотой за математическую олимпиаду. Максим смотрел на фотографии с таким умилением, словно листал не историю своего детства, а священное писание.
— А это мой Максимушка заболел, — Ирина Петровна показала снимок подростка с градусником во рту. — Тогда я неделю не спала, сбивала температуру. Помнишь, сынок?
— Конечно, мам, — тон его голоса изменился, стал мягче, интимнее. — Ты всегда рядом, когда нужна.
Я сидела рядом, но чувствовала себя зрителем в кинотеатре. Фильм назывался «Мама и сын: история великой любви». Моя роль была эпизодической, вроде почтальона, который звонит в дверь и уходит через минуту.
Через полгода мы поженились. Свадьба была скромной — на пятьдесят человек, половину из которых я видела впервые. Коллеги Ирины Петровны, её подруги, родственники. Свадебное платье мы выбирали вместе со свекровью. Точнее, она выбрала, а я примерила. «Тебе так идёт классика, Алиночка! И цвет слоновой кости гораздо практичнее белого — его потом можно перекрасить и носить на выходы в театр».
На третьем году брака я заметила, что Максим звонит маме чаще, чем разговаривает со мной. Утром, перед работой — проверить прогноз погоды и послушать совет, что надеть. В обед — рассказать о сложном клиенте и услышать, что он молодец и обязательно справится. Вечером — предупредить, что едет домой, и да, не забудет купить творог в том самом магазине, где он «правильный, без химии».
— Максим, — не выдержала я, когда он в третий раз за вечер схватился за телефон, услышав особую мелодию — звонок мамы. — Может, хватит? Мы фильм смотрим.
— Мама волнуется, — ответил он с таким недоумением, словно я предложила ему не дышать. — Я быстро.
Быстро затянулось на двадцать минут. Я слышала, как они обсуждают новую акцию в супермаркете, здоровье соседки тёти Вали и то, что нужно купить зимние шины на машину. В июле.
Я стала замечать странности. Каждую неделю Максим исчезал на три-четыре часа. «Деловая встреча», — объяснял он. Но возвращался с пирожками в контейнере и рассказами о том, как прошёл день у мамы.
— Она говорит, тебе нужно пить больше молока, — передавал он. — У тебя ногти слоятся.
— Когда она успела рассмотреть мои ногти? — удивилась я.
— Я фотографию показывал. Ты же в Инстаграм выложила, где маникюр новый.
Я почувствовала что-то среднее между гневом и отчаянием. Они обсуждают мои ногти. Меня. Мои привычки, мой внешний вид. Я не параноик, но ощущение, что за тобой наблюдают два пристальных глаза через объектив фотоаппарата, не самое приятное.
В тот же вечер я нашла в его телефоне переписку с мамой. Пятьдесят сообщений за день.
«Сынок, не забудь шарф, сегодня ветрено».
«Мы хотим поехать на море в августе».
«А врачу показался перед поездкой? У тебя аллергия на солнце».
«Я сама куплю правильный крем. Алина же не знает, какой тебе нужен».
Я читала и не могла поверить. Это переписка взрослого мужчины или отчёт школьника? Как будто я не способна купить солнцезащитный крем. Как будто я вообще ничего не способна сделать правильно в глазах его матери.
Ревновать к свекрови — глупо. Так я думала раньше. Пока не заметила, как смотрит Максим на сообщения от мамы — с тем самым трепетом, с каким должен был бы смотреть на меня. Я всё чаще ловила себя на мысли, что в нашем браке трое. И я — третья лишняя.
А потом был тот случай с покупкой дивана. Мы зашли в мебельный салон, и продавец, вежливый молодой человек, начал рассказывать о моделях.
— Вам больше подойдет что-то мягкое, чтобы жена отдыхала с комфортом, — сказал он Максиму.
Максим достал телефон и сфотографировал ценники.
— Я должен посоветоваться.
Через пять минут телефон зазвонил.
— Да, мам. Да, я помню про свою спину. Хорошо, поищем другой вариант.
Он повернулся к продавцу:
— Нам нужен диван пожёстче. У меня проблемы со спиной.
Продавец кивнул, глядя на меня с сочувствием. Мне хотелось провалиться сквозь землю или хотя бы сквозь этот чёртов мягкий диван.
По дороге домой я молчала.
— Что-то случилось? — спросил Максим.
— Как думаешь, что? — я не хотела начинать скандал на пустом месте, но это был уже не пустяк, а гора, Эверест непонимания.
— Ты опять из-за мамы? — он вздохнул, как будто я была капризным ребёнком, которому вечно что-то не нравится. — Она просто заботится.
— О тебе — да. А я кто в этой схеме? Суррогатная жена? Которая готовит по маминым рецептам, покупает вещи по маминому вкусу и даже диван выбирает с маминого одобрения?
— Не преувеличивай! — раздражение в его голосе было направлено на меня, не на абсурдность ситуации. — Мама просто опытнее. Она знает, что мне нужно.
— А я, значит, не знаю?
— Ты... другая.
Вот оно. Я другая. Не такая. Не мама.
Дома меня ждал сюрприз. На кухонном столе стоял новый блендер с большим красным бантом.
— Это что? — спросила я.
— Подарок от мамы, — Максим просиял. — Она узнала, что ты хочешь научиться готовить смузи, и купила самую лучшую модель.
Я не помнила, чтобы говорила о смузи. Но вспомнила, как однажды сказала, что хочу похудеть к лету.
— Откуда она знает, что я хочу готовить смузи?
Максим замялся.
— Я рассказывал...
— Что именно?
— Ну... что ты на диете. И что я беспокоюсь, как бы ты не навредила здоровью.
Я уставилась на него, не веря своим ушам.
— Ты обсуждаешь с мамой мой вес?
— Не вес, а здоровье! — запротестовал он. — Она же медсестрой работала когда-то, до магазина. Она разбирается.
Внутри меня что-то оборвалось. Последняя ниточка надежды на то, что наш брак может быть нормальным. Я представила, как они сидят вдвоём за чаем и обсуждают мои недостатки. Мой вес, мою готовку, мои привычки. Всё то, что делает меня не такой идеальной, как она.
Через неделю я обнаружила в его рюкзаке чек на два билета в санаторий. На июль. Два билета — на него и на маму. Мне места не нашлось.
— Это ежегодная традиция, — объяснил Максим, когда я показала ему находку. — Мы с мамой каждый год ездим вместе отдыхать. Это началось, когда я был маленьким, и... ну, так повелось.
— А мне ты собирался сказать?
— Конечно! — он выглядел искренне удивлённым. — Я думал, ты обрадуешься. Сможешь побыть одна, отдохнуть от нас.
От нас. От семьи, которую составляют он и его мама. А я так, приложение к семейному счастью.
— Максим, — сказала я тихо. — Я твоя жена.
— Я знаю, — ответил он с лёгким раздражением. — И что?
И ничего. Я наконец поняла, что проиграла битву, которую никогда не смогла бы выиграть. Нельзя конкурировать с женщиной, которая держит твоего мужа за ниточки с пятилетнего возраста.
В тот вечер я собрала чемодан.
— Ты куда? — испуганно спросил Максим.
— Ухожу.
— Но почему? — его глаза округлились, как у ребенка, у которого отбирают любимую игрушку. — Из-за санатория? Я могу взять тебя с нами в следующий раз!
Я горько рассмеялась. Господи, он даже сейчас не понимал!
— Максим, я не хочу быть с вами в следующий раз. Я хочу, чтобы не было вас — тебя и твоей мамы. Я хочу быть с тобой, только с тобой! Муж и жена — это два человека, а не три.
Он смотрел на меня с искренним непониманием. Словно я говорила на языке, которого он не знал.
— Но мама всегда была частью моей жизни.
— Правильно. Частью, а не всей жизнью. Не центром вселенной. Мне нет места в этой системе, Максим. Ты даже не замечаешь, как каждое решение проходит через фильтр «А что скажет мама?»
— Это не так! — возмутился он. — Я советуюсь с ней, потому что она мудрая. Она всегда желает нам добра.
— Нам? Или тебе?
Он замолчал, не зная, что ответить.
— Знаешь, — продолжила я, застёгивая чемодан, — когда я выходила за тебя замуж, я думала, что у нас будет семья. Наша семья. А оказалось, что я просто приняла временную должность девушки, которая греет постель и готовит ужин, пока мама занята другими делами.
— Это неправда! — в его голосе звучала обида. — Я люблю тебя.
— Как? — спросила я. — Как любят домашнего питомца? Или как удобное дополнение к своему комфорту?
Он не ответил. Только смотрел на меня так, будто я предала его самым страшным образом. Но предали меня — мои ожидания, мои надежды на нормальную семейную жизнь.
Я вышла из квартиры, и вместе со мной вышел смех — тот самый, искренний, который я когда-то так часто дарила Максиму. В коридоре зазвонил его телефон. Я знала, кто это, ещё до того, как услышала его ответ.
— Да, мам. Да, она ушла. Нет, не знаю, куда. Конечно, я в шарфе.
Я закрыла за собой дверь, впервые почувствовав странную лёгкость. Когда-нибудь я обязательно встречу мужчину, который выберет меня, а не маму. Который будет звонить мне чаще, чем ей. Который купит мне цветы не потому, что мама напомнила о нашей годовщине. И вот тогда я снова научусь смеяться.
Через два года я снова встретила Максима — случайно, в супермаркете. Он покупал творог. Тот самый, «правильный, без химии». Рядом стояла невысокая темноволосая девушка с ребёнком на руках. Малышу было месяцев шесть.
— Привет, — сказал Максим, увидев меня. — Как ты?
— Хорошо, — ответила я, разглядывая его новую семью. — А ты, я вижу, тоже неплохо.
— Да, познакомься, это Света. А это наш сын, Кирилл.
Я улыбнулась и пожала руку девушке. Она выглядела уставшей, но счастливой.
— Очень приятно, — сказала она. — Максим о тебе рассказывал.
В её глазах мелькнуло что-то... понимание? сочувствие? Я не могла разобрать.
— Макс, не забудь молоко, — сказала она. — И позвони маме, она просила напомнить про прививку Кирюши.
— Хорошо, — кивнул он.
В этот момент зазвонил телефон Светы.
— Да, Ирина Петровна. Конечно, я передам. Да, он в шарфе.
Я смотрела на эту сцену, и внутри меня рождался смех — искренний, настоящий. Не злорадный, а освобождающий.
— Что смешного? — спросил Максим.
— Ничего, — я пожала плечами. — Просто вспомнила, как когда-то думала, что ревновать к свекрови — глупо.
Света посмотрела на меня и вдруг улыбнулась — той самой улыбкой женщины, которая понимает другую женщину без слов.
— Звони, если захочешь поговорить, — шепнула она мне, когда Максим отошёл за молоком. — Я серьёзно.
Я кивнула, внезапно почувствовав странную связь с этой незнакомой женщиной. Она была там, где я была когда-то. И делала то, что сделала бы я — боролась, уступала, находила компромиссы.
Когда я вышла из магазина, мне позвонил Андрей — мой новый мужчина, с которым мы вместе уже год.
— Привет, — сказал он. — Я забыл спросить: белое или красное к ужину?
— Красное, — ответила я.
— Принято, — я слышала улыбку в его голосе. — Люблю тебя.
— И я тебя.
Я не спрашивала, звонил ли он сегодня маме. Не проверяла его телефон. Не беспокоилась, одет ли он по погоде. Мы были взрослыми людьми, которые выбрали друг друга.
Я шла по улице и улыбалась. Прохожие, наверное, думали, что я сумасшедшая. Но мне было всё равно. Я наконец-то поняла, что свобода — это не жить без матери твоего мужа. Это жить с мужчиной, которому мама — не голос в голове, а просто любимый человек в списке контактов. В отношениях должно быть ровно столько людей, сколько нужно. Не больше и не меньше. Просто вы двое.
А вы когда-нибудь чувствовали, что в ваших отношениях вас трое? Что любовь приходится делить с "мамой номер один"?