— Как ты могла не накормить мою маму?! — кричал он. Но если бы он знал, что случилось за час до этого…
— Ты хоть понимаешь, что это неуважение? Полное неуважение к моей семье! — Алексей в ярости метался по кухне, его голос эхом отражался от стен. — Мама целый день ждала обеда, а ты даже не удосужилась разогреть ей суп?
Марина стояла у окна, безучастно глядя на цветущие под окном яблони. Семь лет назад они с Алексеем вместе сажали эти деревья. Тогда ей казалось, что их семейная жизнь будет такой же цветущей.
— Она пожилой человек! — продолжал Алексей, не замечая отрешенного взгляда жены. — Ей нельзя голодать! У неё давление, ты забыла? Врач говорил, что ей нельзя пропускать приемы пищи! Два года назад, когда мама попала в больницу, доктор прямо сказал — регулярное питание необходимо.
Марина медленно повернулась к мужу. На её руке всё ещё виднелся след от пластыря, который наклеили в травмпункте, когда они с Кириллом были там полтора часа назад.
— Ты видела, как она плакала? — не унимался Алексей. — Сидела голодная и одинокая! А ведь это твоя обязанность — следить за тем, чтобы в доме все были накормлены.
Марина молчала. Она думала о том, как сегодня в 16:00 её телефон разразился сигналом входящего сообщения. Сестра писала, что их отец попал в реанимацию с обширным инфарктом. «Состояние критическое, — писала сестра. — Врачи не дают прогнозов». Марина помнила, как её руки затряслись, когда она читала эти строки. Отцу было шестьдесят пять — на два года старше свекрови. Крепкий мужчина, никогда не жаловавшийся на здоровье. И вот теперь он лежит без сознания, подключенный к аппаратам.
— Я спрашиваю тебя — как ты могла быть такой черствой? — Алексей подошел ближе, его лицо исказилось от гнева. — Мама живет с нами уже два года, и хоть раз ты отнеслась к ней с теплотой?
Марина вспомнила, как полчаса спустя после страшной новости об отце, когда она пыталась собраться с мыслями и решить, ехать ли в больницу прямо сейчас, с улицы раздался отчаянный детский крик. Кирилл катался на самокате перед домом и упал, сильно разбив колено. Когда она выбежала во двор, мальчик сидел на асфальте, его джинсы были разорваны, а из глубокой раны текла кровь. Свекровь сидела на скамейке в десяти метрах от места происшествия и читала журнал, словно ничего не произошло.
— Тамара Петровна, вы разве не видели, что Кирилл упал? — тогда спросила Марина, поднимая рыдающего сына на руки.
— Я не нянька, — равнодушно ответила свекровь, не отрываясь от чтения. — Это твой ребенок, ты и следи за ним.
Марина тогда промолчала. Не время было выяснять отношения, когда колено сына нуждалось в срочной медицинской помощи. Рана оказалась глубокой, требовалась обработка в травмпункте.
— Мне тридцать семь лет, Марина! — продолжал Алексей. — И каждый день я выкладываюсь на работе, чтобы у нас был достаток. Мама всю жизнь посвятила мне, вырастила одна после смерти отца, когда мне было пятнадцать. Двадцать два года она жила только ради меня. И ты не можешь уделить ей хоть немного внимания?
Марина вспомнила, как они с Кириллом просидели в очереди травмпункта почти час. Потом еще полчаса врач обрабатывал рану и накладывал швы. Сын мужественно терпел боль, только крепко сжимал её руку. Домой они вернулись около шести тридцати вечера. Кирилл был измотан, его нужно было уложить в постель. Он жаловался на боль в колене, потом начал капризничать, и Марина провела с ним почти час, читая сказки и успокаивая. Мысли об отце, лежащем в реанимации, не давали ей покоя.
— Неужели так сложно разогреть суп? — не унимался муж. — Десять минут твоего времени! Десять минут, Марина! Что ты делала весь день? По магазинам ходила? С подругами болтала?
Марина почувствовала, как внутри нарастает горький комок. Три года назад, когда Тамара Петровна решила переехать к ним, Алексей обещал: «Она будет помогать с Кириллом, будет готовить, пока ты на работе». Тогда Марина согласилась. Она работала редактором в издательстве, часто брала проекты на дом. Помощь с ребенком и домашними делами казалась хорошей идеей. Но свекровь с первого дня дала понять, что приехала на все готовое.
— Я на пенсии, — заявила она тогда. — Своё я отработала.
И Алексей принял эту позицию. За два года Тамара Петровна ни разу не приготовила обед, не помыла посуду, не погуляла с внуком. Она требовала внимания, словно была еще одним ребенком в семье.
— Ты не уважаешь мою мать! — Алексей стукнул кулаком по столу. — Никогда не уважала! Да ты даже отца своего чаще навещаешь, чем уделяешь внимание моей маме, которая живет с нами под одной крышей!
Горькая ирония этих слов заставила Марину вздрогнуть. Отец. Который сейчас лежит в реанимации. О котором она даже не успела рассказать мужу, потому что он начал кричать, едва переступив порог.
— Это мой дом, Марина! — продолжал Алексей. — И я требую, чтобы к моей матери относились с уважением! Неужели так сложно приготовить обед для женщины, которая в два раза старше тебя?
«В 1.8 раза», — автоматически поправила про себя Марина. Свекрови шестьдесят три, ей тридцать пять. Математика всегда помогала ей отстраниться от эмоций.
— Я ухожу, — внезапно сказал Алексей. — Мне нужно проветриться. Не могу сейчас с тобой разговаривать.
Марина молча наблюдала, как муж направился к выходу. На секунду ей захотелось крикнуть ему вслед: «А ты знаешь, что мой отец при смерти? Что твой сын сегодня получил травму? Что я весь день разрывалась между больницами?» Но она промолчала. Какой в этом смысл? Он не спросил, как прошел её день. Не заметил её усталого лица и следов слез.
— Ужин в холодильнике, — тихо сказала она.
Алексей хлопнул дверью. Звук эхом прокатился по квартире, словно выстрел. Марина медленно опустилась на стул. В соседней комнате мирно посапывал уставший Кирилл. Из спальни свекрови доносились звуки телевизора — там шел сериал, который Тамара Петровна никогда не пропускала.
Марина достала телефон и набрала номер сестры. Гудки били по нервам, но никто не отвечал. Как там отец? Жив ли? Сможет ли она завтра его навестить? Кто побудет с Кириллом, пока заживает его колено?
За окном темнело. Семь лет назад, когда они с Алексеем только поженились, вечера были их любимым временем. Они сидели на кухне, пили чай и разговаривали обо всем на свете — о работе, о мечтах, о будущих детях. Тогда Алексей слушал её. Действительно слушал, а не просто ждал своей очереди высказаться.
Телефон в руке завибрировал. Сообщение от сестры: «Отец в сознании. Врачи говорят, что угроза жизни миновала».
По щеке Марины скатилась слеза облегчения. Она вытерла её рукой, на которой еще виднелся след от пластыря. Нужно было сказать Алексею об отце. Рассказать о сегодняшнем дне. Объяснить, почему она не накормила его мать.
Но он ушел, не задав ни одного вопроса. Не поинтересовавшись, что случилось.
Марина встала и направилась к холодильнику. Разогрела суп и отнесла его свекрови. Та принимала еду без благодарности, как должное. «Можно было и раньше принести», — только и сказала она.
Вернувшись на кухню, Марина села за стол и закрыла лицо руками. Теперь ей нужно было решить, что делать дальше. С мужем, который не слышит. Со свекровью, которая не помогает. С сыном, которому нужна забота. С отцом, которого она не успела навестить.
Телефон снова завибрировал. На экране высветилось имя Алексея: «Прости меня. Я вел себя как идиот. Возвращаюсь домой. Поговорим?»
Марина долго смотрела на сообщение. Потом начала печатать ответ: «Мой отец сегодня попал в реанимацию с инфарктом. Кирилл разбил колено, пришлось накладывать швы. Мы весь день провели по больницам».
Палец завис над кнопкой «Отправить». Стоит ли? Может, есть смысл дать мужу возможность самому спросить, что случилось?
«Если я не скажу это — никто не скажет. Если я не встану за себя — никто не встанет. Это не оправдание. Это — моя история. И я буду её говорить».
Марина решительно нажала кнопку «Отправить». А потом добавила еще одно сообщение: «И да, нам определенно нужно поговорить».
Она отложила телефон и подошла к окну. В стекле отражалась усталая тридцатипятилетняя женщина с тенями под глазами. Две морщинки залегли между бровей — следы постоянного напряжения последних лет.
Входная дверь тихо открылась. Алексей вернулся гораздо быстрее, чем она ожидала. Он стоял в дверном проеме кухни, держа в руках букет полевых цветов.
— Я не знал про твоего отца, — тихо сказал он. — И про Кирилла. Прости, что не спросил. Прости, что накричал.
Марина смотрела на него молча. Слишком много было сказано сегодня. И слишком много не сказано за эти годы.
— Я принес твои любимые цветы, — неуверенно произнес Алексей, делая шаг вперед.
— Ромашки. Мои цветы — ромашки. А теперь, если ты действительно хочешь понять меня — начни с этого. С того, чтобы слушать.
Она прошла мимо мужа в спальню к Кириллу. Мальчик спал, свернувшись калачиком. Она поправила одеяло и нежно поцеловала сына в лоб. За эти семь лет материнства она научилась многому — терпению, самопожертвованию, безусловной любви.
Может быть, пришло время научиться еще кое-чему. Самоуважению.
А вы когда-нибудь уставали быть сильной?