Эту статью можно считать дополнением и пояснением к главке V: Социальная философия, моей «Философию в стихах» (https://dzen.ru/a/Zxmk_Vjfi3UNmtFv),
В социальной философии есть три основных подхода: натуралистический, культуротворческий и вульгарно-социологический. Каждый из них, в разной степени, присутствует в учениях любой эпохи. Но влиятельность того или иного подхода определяется текущим состоянием общественного хозяйства.
Этим подходам соответствуют три понятия человека, если хотите, три его лика. Вплоть до XIX в. господствовали натуралистические теории, которые трактуют человека как животное особого вида. Конечно, они признают, что мы отличаемся от других животных более высоким уровнем развития, особенно в умственной сфере. Но считают это различие количественным, а не качественным.
Такие представления как бы оправдывались сравнительно медленным развитием культуры, вплоть до Промышленной революции XVIII–XIX веков. Тогда ведь ряды человеческих поколений рождались, жили и умирали, как и животные, в практически неизменных обстоятельствах. Следовательно, основной задачей психики среднего человека оставалось, как у животного, приспособление к наличным условиям бытия.
К тому же, для старого, метафизического материализма такая позиция типична и внутренне логична. Не признавая выделение духа из природы, он не признаёт и принципиальную особенность человека. По Демокриту, человек – такая же часть природы, как все другие предметы, состоящие из атомов. Даже в XVIII-м столетии, в веке Просвещения, французский материалист Ж.О. де Ламетри утверждал, что люди «в сущности являются животными и ползающими в вертикальном положении машинами». С этим согласились бы, с чистой научной совестью, многие материалисты всех эпох, – за исключением сторонников диалектического материализма; а он сформировался только во 2-й половине XIX века.
Но с той же натуралистической позиции трактуют людскую сущность многие идеалисты и религиозные философы. Первое широко известное определение человека дал родоначальник европейского идеализма Платон, и оно гласит, что человек есть «двуногое животное без перьев и с широкими ногтями». Ни понятийное мышление, ни членораздельная речь, ни виртуозная рука, ни архитектура, художество, литература и культура в целом, созданные людьми, не привлекли платоново глубокомыслие!
Казалось бы, идеалисты должны, наоборот, подчеркивать духовное начало в человеке. Но парадокс тут кажущийся. Идеализм близок к религии, а с её точки зрения, одухотворенность не является внутренним, имманентным свойством человека: она заимствуется им от потусторонних сил. Получается, что духовное, творческое, культурно созидательное начало в человеке не отражает его собственную сущность; но тогда человек действительно сводится к виду животных. Сам по себе он, якобы, только тварь, а не творец.
По мере становления промышленного хозяйства и ускорения общественного прогресса, формируется и выдвигается культуротворческая социальная концепция. Она видит в человеке именно создателя и носителя культуры, материальной и духовной. Такой подход намечен уже мыслителями эпохи Возрождения. Итальянский философ Джованни Пико делла Мирандола (XV век) в знаменитой «Речи о достоинстве человека» писал, как бы от имени бога: «Природа всего остального вынуждена подчиняться созданным нами законам, они заданы навечно. Ты же [человек] не ограничен никакими запретами... ты определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставляю. Ты свободен. Тебе даны права самому творить себя».
Подобные идеи легли в основу классической концепции человека в западной философии Нового времени. В XVIII в. немецкий просветитель Иоганн Гердер определил человека как «вольноотпущенника природы», а итальянский историк Джамбаттиста Вико высказал мысль, что человек – творец своей судьбы. Важную роль сыграло определение человека по Бенджамину Франклину (XVIII в.), как «животного, изготовляющего орудия». Действительно, их регулярное производство – фундаментальная черта, отличающая людей от всех ныне существующих животных. Даже самые развитые из них употребляют и производят только примитивные орудия, и лишь от случая к случаю.
Но сейчас мы уже знаем, что предки человека разумного, жившие ещё 2–2,5 млн. лет назад, систематически производили многочисленные и разнообразные орудия труда. Однако в современной науке они именуются не «человек разумный», а «человек производящий» (Homo faber) или «человек умелый» (Homo habilis). И относятся всё-таки к царству животных, т.к. развитие орудий идёт у них темпами биологической эволюции. Да и сами их орудия пока служат только лучшему присвоению продуктов природы.
Homo sapiens отличается от Homo faber принципиально более быстрым прогрессом орудий труда: со скоростью культурной, а не биологической эволюции. Объяснить такое развитие можно лишь деятельностью разума, т.е. понятийного мышления. А марксизм ещё подчеркнул, что человек разумный производит не только орудия, но все условия своего существования, т.е., также предметы потребления. В самом деле: обыкновенный стул, обычный суп и простейший дом сама природа не производит, не говоря уж о сложных технических артефактах, вроде машин, и о продуктах высокой интеллектуальной культуры, типа компьютеров, смартфонов или космических аппаратов.
«Людей можно отличать от животных по сознанию, по религии, вообще по чему угодно. Сами люди начинают отличать себя от животных, как только начинают производить необходимые им средства к жизни...», – писали К. Маркс и Ф. Энгельс. Фактически, эта марксистская идея завершает формирование культуротворческой концепции человека. Но мы ещё увидим, что сам марксизм не всегда придерживался этой концепции. Тем не менее, в разной форме и с разной степенью сознательности, она преобладала в западной мысли, в т.ч. – в буржуазной, начиная с эпохи Просвещения и на протяжении всего XIX века. А с некоторой оговоркой, – и до эпохи постмодернизма, т.е. до 80-х гг. XX столетия.
Оговорка здесь в том, что уже в эпоху модерна, т.е. с конца XIX века, в западной мысли оживляется натуралистическая концепция человека-животного. Этому способствовали реакционные тенденции в буржуазной идеологии после событий Парижской коммуны 1871 года. На их фоне ярче проявилась склонность к зооцентризму (социал-дарвинизму), изначально присущая всей буржуазной идеологии.
Не случайно ведь понятия приспособления и выживания – центральные в современной буржуазной идеологии (сейчас – и в нашей отечественной). Капитализм занимает на лестнице исторического развития приблизительно ту же ступень, как животное царство – на эволюционной лестнице форм движения материи (по Ф. Энгельсу, механическая – физическая – биологическая – социальная). Но это не даёт повода для гордости странам, в которых поныне сильны пережитки азиатского или феодального типа организации общества. В этой аналогии они тоже представляют как бы биологическую форму движения, но не животное царство, а царство растительное, ещё более примитивное.
Для модернистского социал-дарвинизма особенно показательна идея Ф.Ницше и идеологов гитлеризма о воле к власти; а позже – учение немецкой философской антропологии. Само название «антропология» первоначально означало раздел биологии, где человек изучается как вид животных. Макс Шелер, основатель этой философской школы, писал: «Человек, homo naturalis, есть животное... Он… не выделился из животного мира, был животным, есть животное и вечно будет животным… человекоподобное животное становится человеком лишь в результате божьей милости… Исходя из него самого, он не может быть ни понят, ни определён, поскольку … является лишь проявлением того, что пребывает над ним и в нём – вечного Бога».
Вновь мы видим полную «гармонию» примитивного натурализма и «возвышенной« религиозности. Сходятся эти доктрины и в принципиально отрицательной оценке человека. По христианскому учению, он изначально и неустранимо грешен и ничтожен. Жан Кальвин, один из основателей протестантизма, характеризует человека как «скопище пороков», «сосуд с нечистотами», «презренного червя длиной пять футов». По Жан-Жаку Руссо, человек есть испорченное животное, по учению Ф. Ницше, человек – больное животное с ослабленными жизненными инстинктами, «болезнь на коже Земли».
В начале XX в. голландский анатом Луис Больк пришёл к «сенсационному» выводу, что «Человек это инфантильная обезьяна с нарушенной функцией внутренней секреции», и на многих это произвело впечатление. Позднее Альфред Адлер, философ, близкий к фрейдизму, определял человека как несовершенное существо, с изначальным комплексом неполноценности. Её мы пытаемся, якобы, компенсировать социальными механизмами, стремясь к превосходству над другими людьми. Неофрейдисты (Карен Хорни, Эрих Фромм и др.) тоже представляли человека как существо незавершённое, именно поэтому стремящееся к развитию, в надежде достичь завершения. Такими примерами можно заполнить тома.
Философские «антропологи» на этом фоне не особенно оригинальны. Они понимают человека как животное эксцентричное, как бы сбитое с толку, – что и проявляется, якобы, в творении им культуры. Так мы пытаемся, по их мнению, компенсировать свою природную неполноценность и убежать от отчаянья. Но даже естественнонаучная антропология видит, в отсутствии у нас жёстких рефлекторных механизмов, именно возможность и предпосылку культурно-творческого прогресса. А с ним – и нашего господства над природой, в т.ч. над царством животных. Но прямодушная научная истина всегда слаба перед социальной правдой, как правящей идеей, навязанной людям наличными условиями общественного бытия.
И всё же классическая концепция человека ещё несколько десятилетий удерживала лидирующие позиции в западной философии, благодаря быстрому улучшению жизни большинства людей через успехи промышленного хозяйства. Ещё в начале 60-х гг. XX в. Президент США Джон Кеннеди говорил: «Индустриализация – это волна, которая снимает с мели все корабли». Однако уже в 70-е годы стали ощущаться пределы индустриализации, обострились экологические и демографические проблемы, началась постепенная деконструкция «общества всеобщего благоденствия» (завершённая на Западе в 90-е гг.), зародилась теория «золотого миллиарда».
В этой обстановке даже натуралистические представления о человеке стали казаться слишком оптимистичными. Ведь в системе наёмного труда человек не хозяин себе даже как животный индивид. И в 80-е гг. на первый план в западной идеологии выходит концепция вульгарного социологизма. Так она называется потому, что замыкает социальную проблематику в сфере общественных отношений, не признавая существенного (а по Марксу, определяющего) значения хозяйственных отношений человека к природе. С этой точки зрения, каждый конкретный человек – лишь социальная функция, задаваемая не зависящими от него общественными процессами и отношениями.
Как всякое идеологическое учение, такая теория имеет социальные корни и предысторию. Её отечественные сторонники часто цитируют высказывание К. Маркса (в «Тезисах о Фейербахе»): «сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений». Хотя марксизм, развивая диалектику, тем самым «работал» на культуротворческую концепцию человека, в своей социальной доктрине он, как видим, склонялся к вульгарному социологизму. Это обусловлено, а лучше сказать, навязано марксизму его связью с ограниченной социалистической идеологией (коммунистической её называют по укоренившемуся недоразумению, но тут мы не будем на этом останавливаться).
При социалистическом общественном устройстве, структурно родственном азиатскому способу производства, типичный индивид не является и не может быть самостоятельно обеспечивающей себя и семью единицей. И в хозяйственные отношения с природой он вступает не сам по себе, а лишь через общественные структуры. В лучшем случае, он только член человеческого стада или, по А.Зиновьеву, человейника, или, по И.Сталину, винтик государственной машины. А скорее – полип в коралловом рифе, плодовое тело (грибок) от единой подземной грибницы.
Экономически, и следовательно, идейно-политически такой индивид просто ноль; а сумма любого числа нолей даёт ноль. Поэтому о реальном демократически-республиканском устройстве тут нечего и думать. Хозяином в социалистическом обществе может быть только бюрократия, хотя сам Маркс её жёстко третировал, Ленин её ненавидел, и Сталин с ней как бы боролся. Не случайно по пути социализма пошли в основном страны с азиатскими политическими традициями единовластия и чиновного деспотизма.
Не случайно также, что именно в социалистическом сознании сформировалось (Г.В. Плеханов, 1895) и закрепилось определение свободы как сознанной необходимости. Другой «свободы» в таком обществе нет и быть не может. Здесь типичный индивид лишь приспосабливается, но не к среде обитания в целом, как звери, а к социуму, для него поглотившему всю среду. То же отразилось в частом повторении, в советской и в прочей социалистической идеологии, мысли Ленина «Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества». Хотя сам Ленин при этом имел в виду лишь дисциплину в большевистской партийной литературе.
Но социализм – только крайняя форма пролетаризации общества, а вообще пролетаризация присуща всей индустриальной цивилизации. Подавляющее большинство индивидов в ней наёмные труженики, да и предприниматели находятся в радикальной зависимости от рыночной и политической стихии. Типичный индивид здесь тоже не хозяин своей судьбы. Современные кризисные явления провоцируют фактическую азиатизацию буржуазного общества, и демократия, без того сугубо ограниченная в обществе наёмного труда, окончательно превращается в идеологический жупел. Поэтому в эпоху постмодернизма, т.е. – общего кризиса индустриальной цивилизации, вульгарный социологизм стал также характерной чертой западного философского сознания.
В философии постмодернизм отличается именно тем, что полностью отрицает возможность разумного самоопределения человека. Постмодернисты (одновременно в дополнение и в отличие от экзистенциализма, сыгравшего тут переходную роль) не только не признают за человеческим индивидом врождённой природы, но и полагают, что он не может учредить свою самость и в «тут-бытии» (термин Мартина Хайдеггера). Для них люди сводятся к коллективной «машине желаний», которая действует «шизофренически», т.е. без логической последовательности или хотя бы животной целесообразности (идеи Жиля Делёза и Феликса Гваттари в книге «Капитализм и шизофрения», 1972).
В том же ключе, представители философской герменевтики (Ганс Гадамер и др.) и структурализма (Жак Лакан и др.) настойчиво заявляли, что индивид полностью определён навязанными обществом языковыми структурами. Постструктуралист Мишель Фуко писал: «сама суть нашей жизни состоит из политической жизнедеятельности общества, в котором мы находимся». Он же объявляет смерть человека в его классическом понимании, т.е. человека как разумно самоопределяющегося индивида. «В наши дни мыслить можно лишь в пустом пространстве, где уже нет человека...»; «Несомненно, индивид есть вымышленный атом “идеологического” представления об обществе...», – писал Фуко.
Жиль Делёз, современник и друг Фуко, заявляет о смерти субъекта вообще. И по-своему он прав: индивид как функция, конечно же, не субъект. И совокупность их тоже не более субъект, чем грибница или коралловый риф. Ещё раньше Ролан Барт объявил смерть автора.
Конечно, все эти «смерти» – наполовину поэтические гиперболы, однако с реальными предпосылками. Вкупе с ницшевской «смертью бога», на месте всех классических ценностей, основанных на разуме, постмодернизм учреждает свалку гниющих трупов. Собственно, сам он и есть трупный гной разлагающейся индустриальной цивилизации.
Английский философ Альфред Уайтхед как-то высказал интересную мысль: индивиды ещё бывают разумными, но общество всегда неразумно. Можно с этим согласиться, имея в виду наличную степень развития общества, пока далёкую от зрелости. Потому не удивляют и метания общественной идеологии, нередко переходящей от более или менее правильных мыслей к заведомо ложным, зато больше соответствующим текущему моменту. То есть, – от истины к правде, столь любезной и нашей старой российской интеллигенции. И в частности, от классического понятия человека – к идее «смерти человека».
Но по истине – прав старый Маркс: общественное бытие людей определяет их общественное сознание! Точнее, самосознание общества. В других, не сугубо социальных, аспектах сознания люди вполне могут оставаться разумными существами. Именно разум движет сегодня технологическое развитие, хотя социальные последствия этого процесса люди пока слабо контролируют. Однако со временем разумность, это фундаментальное свойство человека, зафиксированное в его биологическом облике и в его культурной истории, вновь будет признана и в социальной идеологии. И человек опять будет осознан ею как существо свободное, в смысле способности строить свою судьбу посредством разума, с его универсальными потенциями.
Но произойдёт не раньше, чем большинство индивидов обретёт возможность обеспечивать воспроизводство своей жизни независимо от других! А это означает смену индустриальной цивилизации и господства наёмного труда иным типом организации хозяйства и общества. Каким именно, об этом как-нибудь в другой раз. Если спешите знать, читайте хотя бы мою «Философию в стихах», особенно главки V (https://dzen.ru/a/Zxmk_Vjfi3UNmtFv), VIII.2 (https://dzen.ru/a/ZyTK9rBlQiWyYiFz) и 10.1 (https://dzen.ru/a/ZyoNAjtuqhV8yB5m). А также главки X.2, XI.1, XI.2, посвящённые неклассической философии и постмодернизму.
Кому интересно категориальное мышление, ставьте лайки, комментируйте и подписывайтесь. Щедрые – шлите донаты (ссылка «Поддержать» внизу справа).