В доме моих детских лет спали чутко. Просыпались — рано, с первым поездом, с первыми криками на рынке. И вместе с этими криками к нам в дом шли люди. Суматошно, вразнобой, будто по команде сверху: «Марш к Клавдии Дмитриевне!»
Кто «на минуточку», кто с вещами. И каждый садился за стол — будто стол уже его ждал.
Курица всегда была одна. На всех. Это не считалось бедностью. Это было почти таинство.
А вот картошки было столько, что казалось: если вскипит ещё один таз — лопнет земля.
Квашеная капуста с тмином, сало, помидоры из дубовой кадки, пахнущие и лавром, и яблоками, и каким-то неизвестным счастьем.
Жили мы вшестером. В флигеле, тесном, как будка для собаки. Комната без двери, кухня с печью, спальня для бабушки и дедушки, и коридор, в котором зимой можно было писать паром, а до помойного ведра долетали уже одни сосульки.
Но летом всё превращалось в палати — стол выносили под яблоню, и никто не чувствовал себя лишним. Даже те, кто приходил без приглашения.
Взрослые спорили. О Боге, Сталине и о том, кто лучше играет в домино.
Мы, дети, бегали во дворе. Пока из окна не грохотал голос бабушки — громкий, но всегда с поварёшкой в руке. Голос у неё был такой, что если она говорила «есть!», замолкали даже куры.
На праздники съезжались родней: пели, протяжными низкими голосами грустные и веселые казачьи песни, кто с голосом, кто с совестью, но все от души.
Пили понемногу, чтобы не забыть, зачем собрались. Играли в карты и лото— потому что так полагалось. Никто не позволял себе сидеть без дела. Даже старики.
Особенно приятны мне в детстве были вечера, когда отключали электричество. Тогда доставали керосиновую лампу или зажигали лампадку, масленку. Первый черно-белый телевизор замолкал. И таинственные тени прошлого воскресали, прогоняя суету дня.
И начиналось самое настоящее — разговор.
Я садилась к деду на колени и просила:
— Деда, расскажи.
И дед рассказывал.
Про прадеда, который гонялся за турками. Про тётю Веру, которая могла ругаться три часа подряд, не повторяясь.
Про всё, что было до нас, и всё, что — кажется — в нас осталось.
Как-то мой личный психотерапевт сказала:
— Вы построили бизнес ( психологический центр), похожим на ту вашу большую семью из детства.
И я подумала: да, наверное.
Ведь в моём центре тоже спорят, ходят, забывают зачем пришли, а потом остаются. Потому что людям надо не правильное — а живое.
Я ничего не выдумывала. Я просто повторила неосознанно то, что когда-то было уже в моей жизни трогательно и с любовью.
Повторила ту кухню без двери, где знали: ты можешь быть любой — тебя всё равно примут.
А если вы хотите знать, как дед Вася избежал расстрела, а бабушка Клава сварила первую курицу вместе с потрохами — приходите. Я налью вам чаю. И мы поговорим не только о моем детстве, но и о вашем. И я перескакжу их историю в следующей главе своей повести.
Лайкните мой рассказ, если хотите узнать его проложение о 9 жизнях моего деда. И напишите в коментариях истории своего дества: трогательные и страшные, смешные и грустные. А если бы великие психологи прочли это начало моей повести, то они сказали бы так:
Ирвин Ялом бы сказал:
В этом описании — не просто воспоминание детства, а восстановление самого смысла бытия. Эти вечера при керосиновой лампе, шумные застолья, запахи, разговоры — они были опытом подлинной встречи, в которой каждый человек не просто был, а существовал рядом с другими. В терапевтическом смысле, вы не столько вспоминаете, сколько воссоздаёте в своей душе ту самую "экзистенциальную деревню", где бытие переносится легче, потому что оно — общее. И ваше стремление потом построить центр, наполненный людьми, — это стремление к подлинному, не одиночному существованию, где важны не роли, а присутствие.
И да, вы — тот ребёнок, который не просто слушал истории, а через них искал глубинный смысл жизни, смерти, любви и принадлежности. Это не ностальгия, это экзистенциальная правда.
Берт Хеллингер бы сказал:
Когда ты вспоминаешь, как сидела у дедушки на коленях и слушала истории — это не просто детская радость. Это прикосновение к силе рода. Через деда ты получала не только рассказы, но и разрешение принадлежать. Через запахи, звуки, еду и споры — проявлялась любовь, движущая система. Даже "бестолковая суета" — это поток жизни, который не должен быть идеальным, но должен быть включённым.
Ты создала свой центр не случайно. Это акт компенсации и уважения. Ты продолжаешь родовой поток, повторяя в новой форме то, что когда-то работало для многих. И потому, когда ты видишь за столом спорящих людей и бегущих детей, ты узнаёшь своё место: ты на своём месте. И значит, порядок восстановлен, и любовь течёт свободно.
🧠 Эрик Берн (транзактный анализ):
В вашем рассказе очень ясно видно, как работает семейный сценарий. Вы — та, кто решила не повторять сценарий «забыть, чтобы выжить», а наоборот: «вспомнить, чтобы жить». Это сильный выбор Взрослого и Творца. Вы создаёте свой жизненный скрипт на основе принятия, а не бегства. Вы говорите: «Я — та, кто хранит истории». Значит, вы вышли из роли Ребёнка, ищущего любви, и стали Родителем, дающим смысл. И, возможно, впервые в роду вы создали новый контракт: "Я продолжаю с любовью, а не из долга."
Продолжение этой истории читайте здесь:
Девять жизней моего деда
Интересно ли вам читать мнение великих?
Читайте истории из жизни еще: