Иногда судьба семьи прячется в коробке с чулками. Там, между шерстью и нафталином, и лежало то письмо — выцветшее, тревожное. Написано оно было рукой девушки, звавшей себя женой Александра — бабушкиного брата. Из госпиталя писала, со Сталинграда. Рассказывала как искала Сашу на полях сражений и не нашла. Баба Паша письмо прочитала, сложила пополам и молча убрала в коробку. «Фамилия не наша», — сказала. И больше к разговору не возвращалась. А ведь девушка могла быть беременна. А Александр с войны так и не вернулся. Ни тела, ни весточки. Только легенда осталась. Говорили — играл на всех инструментах, писал картины, был стипендиатом в университете. Мог бы ученым стать, но не захотел спасти себе жизнь. Ему предлагали идти в офицеры. Тогда это означало пожизненную карьеру военного « А я в науку хочу». А вместо науки пошел в разведку боем у — и пропал.
Клава же, бабушка моя, мечтала учиться, но не срослось. В третьем классе на арифметике расплакалась, а учитель был грубый, с усами, и бородавкой на носу. Кричал. Мать её, баба Паша, пришла прямо в класс, и, глядя на дочку, сказала: «На чертяку тебе эта математика?» — и забрала домой. Бабушка потом всю жизнь эту сцену вспоминала с горечью. Считала, что могла бы — и выучиться, и добиться большего. А так максимумом ее карьеры стала профессия портной.
Во времена её молодости у молодёжи было два развлечения: вечера с песнями и играми, да скачки на лошадях.
В пятнадцать с половиной Клава влюбилась. Дедушка Василий был старше её на шестнадцать лет, и сначала глаз положил вовсе не на неё, а на городскую красавицу учительницу (эта история очень трагическая о ней позже напишу, как дед из-за нее чуть не погиб, а красавица и вовсе сгинула). Но однажды, стоя у печки, Клава раскаляла кочергу, чтобы накрутить локоны, как вдруг увидела в окне — идёт он. Лихой, статный,казак. «И сердце у меня упало», — рассказывала бабушка, прищурившись. А потом улыбалась: «Как то я на вечеринке песню спела не ту — слова от одной, мелодия от другой, всё перепуталось... А он, видно, тогда и влюбился».
На скачках дедушка показывал себя лихо. Настоящий казак — ловкий, быстрый, смелый. Под животом у лошади пролезали и с сземли платочки с денежкой на скаку поднимали. Таким, говорят, и надо было быть, если хотел, чтобы тебе доверили водрузить крест на церковь. Эту честь давали не каждому.
Вышла бабушка замуж — и в первый же раз, как курицу сварила, так с потрохами. Не почистила, такая молодая была и неопытная. Потом долго смеялись: невестка, а хозяйка «так себе». Бабушка вечно куда-то торопилась, петрушкой торговала, что-то подшивала, суетилась. Дом порой был в беспорядке, но дети были всегда сыты.
Первый ребенок их, к сожалению, умер. Это была большая трагедия. Все свое детство я смотрела на фотографию мертвого ребенка в гробике, потому что других фотографий этого ребенка не осталось. И сердце мое каждый раз сжималось, потому что я понимала чувства бабушки. Когда они были молодые, их все еще тянуло погулять, куда-то сходить. И как-то накупав ребенка, они поспешили пойти с ним на какую-то вечеринку. И надели на него только одно не очень теплое одеялко. И ребенок простудился и умер. Бабушка рассказывала, что это был очень умный и добрый мальчик. И что он все время уговаривал дедушку бросить курить. Но дедушка так и не решался бросить. Бросил курить только в 70 лет. Мой дедушка, это как раз отец был этого мальчика. И вот очень с большой болью бабушка всегда вспоминала. И иногда с горечью приговаривала. Надо было тогда уйти от дета. Видимо, потеря этого ребёнка обиду поселила у них друг на друга за их незрелость, которую они не могли простить друг другу.
Про брата бабушки — Сашу — вспоминали с особой гордостью. Настоящий солдат. Им бы гордился любой род, не только наш.
А вот про отца бабушки, деда Митю, знали меньше. Был он бухгалтером. Когда пришли немцы — заставили его считать. Служить — не по убеждению, а по безвыходности. А когда пришли красные, не разбираясь, бросили в подвал. Раздетого. Простыл. Воспаление лёгких — и всё. Ни суда, ни следствия. Выпустили, но было поздно. Умер тихо. И, как водится, без лишнего шума. Осталась только память.
Вообще в роду у них были, не только бухгалтеры, иконописцы. Также люди, содержавшие бани и извозом занимались. Такие маленькие мини-бизнесмены, дореволюционные.
Иногда бабушка рассказывала, как однажды корова запуталась в цепи, и, когда она попыталась её распутать, та ударила копытом прямо в лицо. Нос остался кривым, а обида — никуда не делась. Как и боль от потери первого ребёнка — И в голосе бабушки звенело нераскаянное «зачем пошли».
Была еще история, по-моему, из рода Медведевых. То есть бабушка была Медведева по рождению. Что они куда-то ехали, переезжали, и остановились перекусить в поле. И к ним подошла старушка и говорит, дайте мне покушать. Говорит, ну садись, бабушка, на тебе картошечку. А она говорит, не, картошечка пускай вам, мне бы курочку. И вот они все время смеялись с этой историей, картошечка пускай вам. Хотя курочка была одна на 12 детей в семье. То есть семьи у всех были очень большие.
Много что было в их жизни трагического и печального, но все равно бабушка всвю жизнь помнила, как впервые увидела деда — сапоги блестят, глаза горят, а он, как ни в чём не бывало, мимо окна прошёл. Словно знал, что она глядит.
А ещё я помню бабу Пашу, мою пробабушку, мать моей бабушки Клавы.. Светленькая, почти белая, как сахар. Помню, как жила она то у бабы Стюры, то у бабушки Клавы у своих дочерей — по очереди. Помню, как она спускалась на костылях из автобуса возвращаясь от Стюры к Клавдии, с которой я и росла.
Потом были похороны. Их я тоже помню. Странно — вроде бы рано ещё было для памяти, а вот засело, как зерно в землю. Помню, как в доме были завешаны зеркала простынями — по традиции. Мне тогда было всего два года, но я помню это отчётливо. Казалось, что весь дом стал тихим, как будто затаился. И только запах — не цветов, а чего-то домашнего, может, хлеба или крахмала — витал в воздухе.
А потом был чемоданчик. Маленький, с едой. Люди думали — золото. А на самом деле — хлеб да лук. Но именно из-за него однажды бабушка едва не погибла. Но это уже совсем другая история.
Известные психологи прокоментировали бы мою историю так:
🧠 Эрик Берн:
Ты переписала родовой сценарий. Тот, где женщина — всегда на вторых ролях. Где чувство — невыраженное. Ты даёшь себе право говорить. А значит, даёшь бабушке Клаве то, чего она не имела при жизни: быть услышанной. Ты меняешь позицию в сценарии — из «молчи» в «говори». И это начало новой игры.
📖 Ирвин Ялом:
Вы держите за руку не только свою бабушку, но и экзистенциальную правду. Здесь нет идеализации — есть принятие. Есть место утрате, невыученному, забытым деталям. И в этом ваша зрелость. Вы пишете, чтобы помнить, но ещё больше — чтобы прожить и отдать. А это и есть подлинная терапия.
🌿 Берт Хеллингер:
Ты ставишь всех на свои места. Тех, кого забыли — называешь. Тех, кто ушёл тихо — возвращаешь словом. Ты смотришь на бабушку и её род как на острова в реке судьбы. Но я бы сказал: это не острова. Это берег, который ты держишь в себе. Ты назвала имена. Значит, ты дала им место. А когда человек на своём месте — он больше не тянет к себе боль.
Клавдия Дмитриевна не просто жалела об учёбе. Она несла в себе прерванное движение — что-то, что было недополучено. Но она пошла дальше — дала жизнь, сохранила семью, держала свой участок судьбы в руках. Ты говоришь: она вышла замуж в пятнадцать с половиной. Эта «половина» — важна. Она указывает на чувствительность. На то, что ты в ней увидела девочку, не только женщину.. Это восстанавливает порядок любви.
И то, что ты помнишь похороны, запахи, зеркала — это знак, что ты впитала историю рода глубже слов. Память в тебе — как вода в колодце. И если ты говоришь, что история ещё не закончена — значит, её нужно дослушать. До конца. Со всей душой.
Продолжение истории из жизни читайте здесь:
"Девять жизней моего деда"
Читать начало истории о жизни рода: Ностальгия по детству: дочь папиного рода
Читать другие истории о жизни: