Анна сидела в кафе, поджав ноги на стуле. На столе — недопитый капучино, открытый ноутбук и блокнот с пометками.
Рядом — девушка с густыми кудрями и светлым голосом, который звучал уверенно, но не давил. Она была из тех, кто смотрит в глаза и говорит:
— У тебя точно может получиться.
Звали её Алёна. Инвестор. Женщина с живыми руками и сумкой без бренда. Она наткнулась на Анин блог — тот самый, закрытый, почти личный — и написала в личку: “Ты можешь делать это всерьёз. Хочешь — я помогу.”
Анна слушала и кивала. Снаружи — уверенно. Внутри — будто рушилась башня из песка. Где-то внутри она слышала тонкий голос:
“Это он. Тот самый шанс. Вот он. Прямо сейчас.”
Но вместе с этим она слышала другой голос, очень знакомый:
“Ты что, совсем? У тебя сын. Ипотека. У тебя всё устроено. А если провалишься? А если станешь посмешищем? А если опять будешь никем? Куда ты собралась лезть?”
Анна ушла из кафе, почти не попрощавшись. На улице начинался мелкий дождь, такой, что не сразу понимаешь — он капает по лицу или по сердцу. Пальцы сами проверяли сумку — документы, ключи, карточка. Всё на месте. Кроме устойчивости.
В метро она облокотилась о поручень и закрыла глаза. Перед ней, будто кадры кино, появлялись лица женщин из их рода.
Мария — бабушка, с её коробкой и глазами, в которых было больше доброты, чем побед.
Ира — мать, с вечной тревогой в глазах, твердостью в голосе и бумажной папкой “на всякий случай”.
Анна стояла между ними. Как будто на мосту. Ветер с двух сторон. Сзади — стабильность. Вперёд — пустота.
“А если я не справлюсь?”
“А если справлюсь?”
“А если осудят?”
“А если поблагодарят?”
Вдруг вспомнился голос бабушки. Она когда-то шептала ей в детстве, заплетая волосы:
— У нас в роду у всех был страх. Только он разный: у кого — боялись быть высмеянной, у кого — остаться без денег, у кого — быть не такой, как все. Но страшнее всего — дожить и понять, что ты всё сделала правильно, но не жила по-настоящему.
Анна пришла домой под вечер. Сняла пальто, повесила аккуратно. Прошла на кухню, налив воду в чайник, но не включила. В комнате было тихо, почти липко от молчания.
Она открыла ноутбук. Взяла свою папку. Открыла чистый документ. Сидела.
Курсор мигал. Мигал. Мигал.
И вдруг — злым голосом, но очень знакомым, изнутри, прозвучало:
“Куда ты лезешь? В твоём возрасте — не мечтают. Главное, чтобы крыша над головой, пенсия шла, зарплата была. Пусть маленькая, зато - каждый месяц. А ты что, лучше всех? Больших денег захотела? Нормально у тебя всё. Работай. Не выдумывай.”
Анна сжала пальцы в кулак. Но не ответила. Потому что это был не голос — это был сценарий. Старый, как её корни.
Она вспомнила мать. Её тон. Вспомнила бабушку. Её тишину. И вдруг поняла: она не боится провала. Она боится быть “не такой”.
Лист остался чистым. Она закрыла ноутбук. Сложила папку. Обернула коробку тканью. Обе вещи поставила в шкаф. На ту самую верхнюю полку, где они и были.
Но не спрятала. Не выбросила. Просто… оставила.
Для кого-то, кто осмелится на большее, чем смогла она.
Через три месяца в этой же квартире, среди майских пыльных солнечных полос, Софья — молодая, смешливая, в свитере с пятном от детского пюре — разбирала шкаф у свекрови. Она искала старую швейную машинку. Но нашла — коробку и старую папку.
— Ой, а что это? Анна Владимировна, можно я посмотрю? — но никто не отозвался, Анна ушла в магазин за тортиком.
Оглянувшись, Софья решилась открыть крышку. И затихла. В руках у неё были выкройки. Эскизы. Слово “Платформа”.
Она вытащила один лист и долго вчитывалась в слова. Глаза загорелись.
— А что, если…?
Именно в этот момент началась её история.