Утро началось, как обычно: будильник, душ, кофе — тот самый, растворимый, по акции, который Анна пила не из любви, а чтобы проснуться.
За окном — мокрый асфальт, раскатанные капли на стекле, и город, сонный, но уже требующий: выходи. Беги.
Она надела бежевое пальто, повязала шарф, собрала волосы в хвост.
На кухне мигала лампочка. Батареи не греют, но в списке “сделать” — сначала бриф, потом согласование, потом дизайнер. Про себя — потом.
Анна жила в двушке на юго-западе. Не в своей — в ипотечной. Работала маркетологом: стабильный офис, хороший коллектив, по пятницам — “пицца от компании”.
Её любили за отчёты без опечаток. За то, что всё сдала вовремя, не возмущается, не требует. Внутри она казалась себе удобной: подай, принеси, не пролей, не мешай.
Но по ночам… По ночам в голове звучали строки, от которых у неё сжимался живот:
“А если я правда могла бы? Если бы осмелилась?..”
Ей было тридцать девять. Проект, о котором она мечтала, жил у неё в голове уже лет шесть. Платформа для женщин, которые хотят возвращаться к себе. Смыслы. Курсы. Сообщество. Без глянца. Без навязывания. Просто — тепло и опора.
Но когда она начинала писать концепт — руки немели. Слова становились нелепыми. Голос внутри шептал:
“Ты что, совсем? У тебя ипотека. Ребёнок. Возраст. Никто не ждёт этого твоего "пробуждения". Сиди тихо.”
Однажды вечером она вернулась поздно. Она сняла пальто, бросила сумку на стул. В квартире было прохладно, пахло пылью и вчерашним кофе.
Анна прошла в комнату, села на край кровати и посмотрела на верхнюю полку шкафа. Там, в старой холщовой обёртке, лежала та самая коробка.
Её бабушка Мария подарила ей лет в десять, на день рождения. Не всерьёз. Скорее — “пусть будет”. Тогда Ира фыркнула: “мам, ну зачем ребёнку всякие старые тряпки”. Анна спрятала коробку, как прячут драгоценности. А потом — забыла.
После смерти Марии она нашла её снова. Распаковала — и убрала. Не время.
Но сегодня что-то дрогнуло. Анна встала. Потянулась. Рукой нащупала завязку, развязала. Крышка открылась с лёгким хрустом.
Внутри — запах старой бумаги, ниток, мыла и чего-то домашнего. Мотки — аккуратные. Один — синий, даже не распакованный. Сверху — папка. Потёртая, с углом, заложенным треугольничком. Анна достала её. Открыла.
Сверху лежало два листа. Один старый, желтый, с расплывающимися буквами: "Мастерская имени бабушки Аксиньи".
И второй листок, на котором детским почерком было написано:
“Мастерская. Для женщин. Которые хотят себя заново.”
Не Машин, не Ирин почерк. Её.
Когда-то в детстве она писала это “в игре”. А бабушка приговаривала:
— У тебя руки не такие, как у мамы. У тебя тонкие. Ты не бойся, Аннушка. Главное — мечту не сдать в архив.
У неё защипало глаза. Аня села на пол. Прислонилась спиной к кровати. Сгребла всё на колени. Положила ладонь на крышку коробки. Тяжёлую. Знакомую.
Рядом на стеллаже — стояла ещё одна: серый пластиковый бокс с подписью от Иры: “На всякий случай. Пенсия, страховка, доки.” Ровно. Прямо. Без фантазий. Там мамина схема: как не остаться с пустыми руками. На всякий случай. Сердце сжалось — от заботы. От тревоги. От несбывшегося. От того, как любовь и страх могут лежать в одной коробке.
Две коробки.
Два маршрута.
И она — посередине.
Анна взяла ручку. Достала из ящика белый лист. Написала:
“А если всё-таки попробовать?”
Скомкала. Выбросила. Взяла новый. Написала:
“Платформа. Для женщин. Чтобы вспомнить себя.”
Остановилась. Подчёркнула. Села тише. Снаружи лаяла собака. Внутри — билось сердце. Она ещё не начала. Но впервые — не убежала от этого.